Андреас Кампомар, «¡Golazo!» Глава 8: Заключенные на трибунах, 1970-1980, ч.1
Como el Uruguay No Hay (Нет места лучше Уругвая)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ, 1800-1950 ГГ.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: МЯЧ НИКОГДА НЕ УСТАЕТ, 1950-2014 ГГ.
9 . Неожиданное спасение, 1980-1994
10. ...
Когда аргентинский игрок бежит, он не думает, а когда думает, то не бежит.
— Сезар Луис Менотти (1974)
Как можно играть в футбол в тысяче метров от центра пыток?
— Йохан Кройфф (1978)
Ни один листок в Чили не шелохнется, если я не пошевелю его.
— Аугусто Пиночет (1981)
Футбол в тени смерти
Парадокс заключается в том, что самое мрачное десятилетие в Латинской Америке в политическом плане открылось спортивной демонстрацией ослепительной яркости. В одиннадцати бразильцах (Феликс, Карлос Альберто, Брито, Уилсон Пьяцца, Эверальдо, Клодоальдо, Жерсон, Жаирзиньо, Тостао, Пеле и Ривелино), которые вышли в финал Кубка мира против Италии 21 июня 1970 года, «красивая игра» нашла свое воплощение. Даже если эта команда, возможно, не была лучшей из тех, что когда-либо создавал континент — ведь в 1930-1940-х годах на Ривер Плейт играли в более совершенный футбол, — тот факт, что ее великолепный футбол был показан на глазах у мировой телевизионной аудитории, впервые вживую и в цвете, помог закрепить ее положение самой знаменитой команды в истории. Игру Бразилии отличали не только техника и мастерство, но и некоторая развязность. Это был футбол как развлечение. В журнале New Yorker шотландский поэт и латиноамериканист Аластер Рид написал: «Бразильцы жалки в поражении — я вспомнил, какими раздавленными они выглядели в Англии — но они ликуют и веселятся, когда игра идет в их пользу, и их игра становится не чем иным, как праздником»[1].
До начала чемпионата мира у Бразилии были свои недоброжелатели. Были и те, кто, наблюдая за европейским турне южноамериканцев 1968 года, считал, что жесткое следование расстановке 4-2-4 — без специалистов в полузащите и силы в нападении — станет ее гибелью. Поражения в июле и октябре 1968 года от сборной Мексики, оба со счетом 1:2, мало успокоили критиков. Проигрыш на «Маракане» стал для Бразилии вторым домашним поражением за последние 12 лет. Более того, прогнозы относительно оборонительного турнира, основанные на увлеченности региона антифутболом в предыдущее десятилетие, оказались неверными. Один проницательный бразильский комментатор сказал: «Загалло был тем, кто показал миру 4-3-3, кто дал понять всем нам, что у футболиста должно быть две футболки — защитника и нападающего»[2].
Финальный гол бразильцев, которым и запомнился турнир, подвел итог тому, с какой легкостью южноамериканцы отобрали игру у европейцев. Нехарактерно для себя Клодоалдо на дриблинге обошел четырех итальянских игроков, после чего передал мяч Ривелино, который отдал длинный пас на Жаирзиньо. Затем нападающий «Ботафого» нашел перед воротами Пеле. Пеле, всегда невозмутимый в своей точности, выкатил мяч на ход набегающему Карлосу Альберто, который, словно подхваченный попутным ветром, пробил мимо незадачливого итальянского вратаря Альбертози.
Когда Карлос Альберто поднял над головой трофей Жюля Риме, это стало последним актом золотого века латиноамериканского футбола. Тогда об этом никто не знал. Команды континента будут и дальше добиваться успеха на международной арене: Бразилия станет чемпионом мира в 1994 и 2002 годах, а Аргентина выиграет трофей, который она всегда считала своим, в 1978 и 1986 годах. И при этом пропадет неотъемлемая часть континентальной игры. Отблески былой славы появлялись вновь — особенно выступление Бразилии на чемпионате мира 1982 года — но уверенности довоенной игре уже не было. Для Бразилии, чья репутация была основана на игре ради удовольствия, победа стала удушающим приоритетом, который затмил jogo bonito.
То, как Бразилия выиграла три Кубка мира подряд, сделало ее любимицей. Каким бы восхитительным ни был ее футбол, сборные с Ривер Плейт никогда не получит такого поклонения. Аргентинские победы, несмотря на их блеск, всегда будут восприниматься остальным миром с подозрением. Триумф порой был пустым. Возможно, главным недостатком страны — а порой и ее главным достоинством — было высокомерие. Уже в 1933 году писатель Эсекиель Мартинес Эстрада признал это: «Величие — это не само величие: это просто идея величия»[3]. Проявление бо́льшего смирения могло бы завоевать большую любовь страны, но эта стратегия осталась неизученной. Вне футбольного поля 1970-е годы были десятилетием невыразимой жестокости, когда Латинская Америка практически потеряла свой путь в мире. Возможно, игра в Латинской Америке всегда отличалась порочностью, но сейчас на континенте появилась склонность к более жестокому времяпрепровождению. Нигде это не было так очевидно, как в квалификации к чемпионату мира 1970 года.
Квалификация на величайший футбольный турнир превратилась в неточную науку. В 1970 году все пять чемпионов мира могли выйти в финальную часть, но турнир стал беднее из-за отсутствия Венгрии, Аргентины и Чили. Включение Сальвадора, Израиля и Марокко — стран, которые, несмотря на определенную долю наглости, не показали практически никакого качества — не добавило блеска соревнованию. Сальвадор прибыл в Мексику с известной репутацией, но не благодаря своему футболу.
В отличие от ужасных родовых мук, выпавших на долю ее южноамериканских соседей, обретение независимости центральноамериканскими республиками в XIX веке по большей части прошло мирно. Тем не менее, создание Объединенных провинций Центральной Америки, которые должны были объединить Коста-Рику, Сальвадор, Гватемалу, Гондурас и Никарагуа, было обречено на провал. Общая история не способствовала созданию общего политического союза, и Объединенным провинциям не удалось надолго сохранить единство. Гегемония Гватемалы, крупнейшей из провинций, вызывала ожесточение среди других государств, а фракционность либералов и консерваторов по всему региону неизменно приводила к кровопролитию. Последующие попытки воссоединения, как правило, были недолгими и насильственными. Как сказал генерал Фидель Санчес Эрнандес, президент Сальвадора во время печально известной «футбольной войны», «все войны в Центральной Америке — это, по сути, гражданские войны»[4].
На континенте, где земли было в избытке, Сальвадор страдал от того, что был зажат между Гондурасом, Гватемалой и Тихим океаном. Пространство было в цене. Собственность оставалась в руках немногих. Неравенство между богатыми и бедными было для всех очевидным. В 1930-х годах военный атташе США в Сальвадоре отмечал в своем отчете, что «первое, что замечаешь, когда приезжаешь в Сан-Сальвадор — это количество дорогих автомобилей на улицах... Кажется, нет ничего общего между этими дорогими автомобилями и повозкой, запряженной волами и босоногим сопровождающим. Средний класс практически отсутствует... Социалистическая или коммунистическая революция в Сальвадоре может задержаться на несколько лет, 10 или даже 20, но когда она произойдет, то будет кровавой»[5]. В конце XIX века бедные сальвадорцы в поисках пригодной для работы земли начали переселяться в соседний Гондурас.
К 1960-м годам более 300 000 сальвадорцев поселились в Гондурасе. Многие из этих иммигрантов, составлявших 20% аграрного населения, поселились нелегально, не имея ни гражданства, ни права собственности. Не то чтобы все иммигранты были хорошо приняты. В 1959 году триста сальвадорских семей вернулись домой после притеснений со стороны гондурасцев. Граница между обеими республиками превратилась в полусвет, где полиция и группы дружинников незаконно вершили «правосудие». Худшее было впереди: после проведения земельных реформ в 1960-х годах правительство Гондураса сочло более целесообразным изымать землю у сальвадорских иммигрантов, чем у богатых землевладельцев и международных банановых компаний. К концу десятилетия право собственности на землю могли иметь только те, кто родился в Гондурасе. Если язык, на котором были сформулированы новые законы, был формальным, то их исполнение — нет. Процесс выселения получил жестокий импульс благодаря деятельности подпольной правительственной организации «Манча Брава». Сублейтенант Виктор Мануэль Мендес-и-Рейес позже вспоминал: «Жертвы «манча брава» невероятно страдали, когда толпы, охваченные ненавистью, начинали грабить, поджигать и [совершать] всевозможные бесчинства, в оргии крови и насилия по приказу иностранцев из United Fruit Company, чтобы всему миру стало известно, что из-за футбольного матча два неразвитых народа, находящиеся в полудиком состоянии, пустились во взаимное уничтожение.»[6] Даже радио передавало лозунг «Гондурасец, возьми палку и убей сальвадорца». Когда в 1969 году две страны встретились в полуфинальном раунде квалификации Кубка мира, это произошло в атмосфере неприкрытой вражды.
Первый матч, проходивший в Тегусигальпе (Гондурас), прошел относительно спокойно, хозяева поля выиграли с перевесом в один мяч. Хозяева оказали своим гостям обычную футбольную любезность, устроив «праздник» возле своего отеля на протяжении всей ночи перед началом матча. В день матча 63 высланных сальвадорца прибыли на границу, что мало способствовало снижению напряженности. Через границу, в Сальвадоре, восемнадцатилетняя девушка по имени Амелия Боланиос, пораженная проигрышем сборной, выстрелила себе в сердце из пистолета своего отца. Ее похороны стали событием национального масштаба. На следующей неделе команды встретились в Сан-Сальвадоре. Несмотря на политическую напряженность, гондурасские сторонники приехали в столицу, хотя многие не покидали своих отелей. Сальвадорская газета El Mundo опубликовала подделанную фотографию гондурасских игроков с костями в носу.
Приезжей команде были оказаны обычные любезности: у отеля гондурасцев устроили шумиху, хотя на этот раз в окна бросали петарды, яйца и дохлых крыс. На Национальном стадионе имени Флор Бланка, который был окружен солдатами, сальвадорцы, вооруженные водяными бомбочками, наполненными мочой, охотились на гондурасцев. Национальный гимн Гондураса не был слышен из-за криков толпы. Кроме того, они сожгли флаг страны и заменили его тряпкой, которую водрузили высоко над стадионом. Сальвадор забил три безответных мяча, что привело к третьему матчу. Менеджер сборной Гондураса Марио Гриффин, видевший масштаб свирепости, направленной против его игроков и его страны, не шутил, говоря: «Нам ужасно повезло, что мы проиграли»[7].
Гондурасская пресса использовала гиперболы вместо попыток беспристрастного освещения событий. Сальвадорцев обвинили в том, что они нападали на гондурасских женщин и угощали приезжих сторонников бутербродами, наполненными экскрементами. Решающий матч теперь нельзя было проводить ни в одной из стран, и он должен был состояться в Мехико. Хотя Гондурас перевел игру в дополнительное время, забив гол на последней минуте, Сальвадор одержал победу со счетом 3:2. Спустя почти три недели между странами разгорелась «футбольная война». 14 июля сальвадорские ВВС нарушили воздушное пространство Гондураса, нанеся упреждающий удар. И вот, Сальвадор стремился взять столицу Гондураса, Тегусигальпу, за семьдесят два часа. В итоге война продлилась всего сто часов: у обеих сторон закончились боеприпасы. Кроме того, сальвадорцы испытывали острую нехватку нефти, поскольку их энергетические ресурсы были направлены против них. Не без труда Организации американских государств (ОАГ) удалось договориться о прекращении огня, хотя позже против Сальвадора как агрессора были введены санкции. Президент Фидель Санчес Эрнандес обратился к стране с вопросом: «Как получилось, что человек может спокойно ходить по Луне, а в прериях Гондураса не может этого сделать из-за своей национальности?»[8] Запал был подожжен за десятилетия до этого; футбол был лишь поводом. Еще десяток лет две страны не будут играть друг против друга.
![](https://photobooth.cdn.sports.ru/preset/wysiwyg/f/b0/dd81b161b44a29227e3a1f1a5a57a.jpeg?f=webp&q=90&s=2x&w=730)
«Горы моего Перу, Перу всего мира»
В лице Хосе Карлоса Мариатеги Перу произвела на свет одного из самых влиятельных латиноамериканских интеллектуалов XX века. Автодидакт, побывавший в Европе в начале 1920-х годов, Мариатеги вернулся в родное Перу и основал Социалистическую партию. В 1928 году, за два года до своей безвременной кончины в возрасте тридцати пяти лет, он опубликовал основополагающий труд Siete ensayos de interpretación de la realidad peruana («Семь интерпретационных эссе о перуанской реальности»), в котором попытался проанализировать состояние перуанской нации. Мариатеги утверждал, что революция в Перу будет исходить от крестьянства, а не от промышленного рабочего класса. Он считал, что креол обеднил перуанскую культуру своим неприятием коренного населения и пренебрежением к народным традициям. Идеальное Перу Мариатеги представлялось ему таким, в котором уживались традиции испанцев, индейцев и африканцев. Спустя три десятилетия после его смерти идиосинкразический марксизм Мариатеги продолжал формировать левую политическую мысль по всей Центральной и Латинской Америке, и нигде так сильно, как на Кубе, где он оказал влияние на Фиделя Кастро и Че Гевару.
Государственный переворот 1968 года, положивший конец президентству Фернандо Белаунде Терри, который не смог справиться с экономическим кризисом и допустил в страну американские нефтяные интересы, станет поворотным пунктом в истории Перу. В отличие от правых диктатур, которые в следующем десятилетии поставили на колени многие другие страны континента, самопровозглашенное «Революционное правительство вооруженных сил» положило начало волне социально-экономических реформ. Не будучи ни коммунистической, ни капиталистической, диктатура стремилась принести социальную справедливость в страну, которая до сих пор оставалась уделом высших классов. 24 июня 1969 года новый лидер страны генерал Хуан Веласко Альварадо, невысокий человек из рабочего класса, чоло (метис), произнес знаменитую речь, в которой изложил закон об аграрной реформе: «Сегодня, в День индейца, в День крестьянина, революционное правительство воздает им наилучшие почести, даруя народу закон, который навсегда покончит с несправедливым общественным строем, обнищавшим и угнетавшим миллионы безземельных крестьян, которые всегда были вынуждены обрабатывать чужую землю... Теперь мы можем сказать мужчинам страны бессмертным и освобождающим голосом Тупака Амару (лидера перуанских повстанцев XVIII века): «Крестьянин: господин больше не будет питаться твоей нищетой!»[9] Другие реформы включали в себя систему образования и выборочную национализацию предприятий, находящихся в иностранной собственности, хотя правительство стремилось включить идеи из политического спектра как внутри страны, так и за рубежом. Вновь обретенный прагматизм страны станет источником вдохновения для ее футбола, в то время как диктатура будет внимательно следить за отражением национальной идентичности — национальной сборной.
- - -
Если аргентинский футбол думал, что может безнаказанно применять насилие, то он ошибался. Фурии шли по его следу. Расплата примет форму двух Андских республик — Перу и Боливии.
В своем первом отборочном турнире к чемпионату мира 1970 года Аргентина отправилась в Ла-Пас на 15 дней раньше, чтобы акклиматизироваться на высоте. Тем не менее, дополнительная подготовка практически ничего не изменила. После третьего гола аргентинцы потеряли самообладание, и в ход пошли традиционные оскорбления, удары и рукоприкладство. Полузащитник «Эстудиантеса» Карлос Пачаме повалил на землю игрока сборной Боливии Рамиро Блакута. Что касается боливийцев, то Альф Рэмси не ошибся в своей оценке аргентинцев. Генерал Онгания, чей собственный угасающий авторитет сделал его сломленным человеком, предупредил команду, чтобы она вела себя более благопристойно. За два месяца до этого он послал войска, чтобы подавить студенческие и рабочие беспорядки, которые начинались как забастовки в Кордове. Его попытки модернизировать экономику страны натолкнулись на сопротивление. «Кордобасо», как стали называть эти беспорядки, лишь подчеркнули бессилие угасающего режима Онгании. Его президентство продлится всего лишь год, и его конец будет ускорен зарождающимся партизанским движением Лос Монтонерос.
Перу не смогли добиться большего на большой высоте, проиграв в Ла-Пасе со счетом 1:2. Тем не менее, перуанцам удалось забить три безответных мяча у себя дома, улучшив результат поражения Аргентины от боливийцев в Буэнос-Айресе на один гол. После матча, во время ожидания на светофоре, боливийский автобус подвергся нападению аргентинских болельщиков. К последнему туру отборочного турнира аргентинцам достаточно было обыграть Перу. В атмосфере стадиона «Боки Хуниорс» «Ла Бомбонера» сборная Перу совершила одно из величайших потрясений в истории латиноамериканского футбола. Нападающий «Спорт Бойз» Освальдо «Качито» Рамирес открыл счет, но Альбрехт с пенальти сравнял его. Через две минуты Рамирес перехватил пас аргентинца на линии штрафной и пробил по воротам. Ловкий удар оставил в затруднительном положении аргентинского вратаря Сехаса. Когда Перу выигрывали со счетом 2:1, Альберто Рендо сравнял счет, пройдя на дриблинге мимо пяти перуанцев и ударив в штангу, но мяч отскочил так, что он смог забить с отскока. Однако было уже слишком поздно. Впервые Аргентина не смогла квалифицироваться на чемпионат мира. Не то чтобы ее послужной список на этом турнире был каким-то выдающимся: за почти 40 лет Аргентина лишь однажды пробилась дальше четвертьфинала. Разъяренные аргентинские болельщики бросали предметы в перуанских игроков.
Освальдо Ардиццоне в газете El Gráfico язвительно отозвался о том, сколько времени аргентинские игроки провели вместе перед матчем: «Нет никакой команды только потому, что большинство лучших аргентинских игроков собрали вместе, и не более того. С четырьмя [командными] собраниями, тремя ударами по ногам и парой эссе о правиле офсайда вы ничего не выиграете»[10]. Англичане, занявшие позицию энергичного предубеждения по отношению к Аргентине, наслаждались тем, что эта страна получила отпор: «Все кончено... для Аргентины. Страна, для которой жестокость всегда шла рука об руку с блестящим тактическим футболом, с перевесом в одно очко не смогла пробиться в плей-офф своей отборочной группы»[11]. Роберто Перфумо, основной защитник «Расинга», был более рефлексивен: «Аргентинский игрок потерял всякую радость от игры в футбол. Более того, те, кто попадает в национальную сборную, знают, что их судьба сводится только к одному: быть выставленными на посмешище»[12].
Перу показали свой лучший футбол под руководством бразильца Диди, который выигрывал чемпионат мира в 1958 и 1962 годах. После того как «Спортинг Кристал» из Лимы выиграл чемпионат 1968 года, Диди получил должность тренера сборной и выбрал расстановку 4-2-4, при которой перуанцы играли в свободный футбол. Не то чтобы это был первый случай, когда иностранец вносит изменения в перуанскую игру. За десять лет до этого венгр Дьёрдь [Хорхе] Орт тренировал сборную Перу, разгромившую Англию в Лиме со счетом 4:1. Англию предупреждали, что с левым вингером Хуаном Семинарио могут возникнуть проблемы, но этот совет мало что дал; к тому же он не учитывал силу остальных игроков команды. Семинарио, который впоследствии будет выступать за «Барселону», не раз обыгрывал англичан, сделав хет-трик и попав в штангу. Такой триумф было трудно повторить, а плохие результаты, последовавшие за исторической победой Перу, не прибавили Орту авторитета в прессе, даже несмотря на то, что национальная команда была ослаблена из-за переезда многих звезд страны за границу. (Неспособность отечественной перуанской игры удерживать своих лучших игроков будет еще долгие годы ей мешать). Чтобы успокоить журналистов Лимы, он был вынужден выбрать команду, которую они могли бы одобрить, выбрав игроков, которых они так настойчиво от него требовали. Но и этого оказалось недостаточно. Поражение со счетом 2:5 от заклятых соперников из Чили, которых Орт тренировал на чемпионате мира 1930 года, стало причиной отставки венгра. Разочарованным и озлобленным человеком Орт уедет из Лимы в Португалию, чтобы управлять клубом «Порту». К 1962 году он был уже мертв.
Ничья 2:2 с Аргентиной стала одним из величайших моментов в спортивной истории Перу. «Ла Бланкироха» («Бело-красные») не играли в финале Кубка мира с момента открытия турнира. Брайан Глэнвилл, авторитет английских футбольных журналистов, писал, что «[Перу] впустило новый свет и надежду в мрачный мир профессионального футбола». В момент, когда негатив кажется первостепенным, а насилие попустительствуется и поощряется, появляется Перу и, вопреки всем ожиданиям, квалифицируется на Мексиканский чемпионат мира, играя в атакующий футбол»[13]. Увидев игру Аргентины с близкого расстояния, англичанин счел выбывание Аргентины «поводом для праздника».
Революционное правительство Перу породило новое чувство националистической гордости. Режим не придерживался традиционного авторитаризма других латиноамериканских режимов, а нашел свой собственный, явно «перуанский» путь. Генерал Веласко рассматривал национальную сборную как потенциальное средство для реализации своих политических планов. Перед началом отборочного турнира он заявил: «Нам нужны голы, много голов и настоящие победы»[14]. Перед победой Перу над Боливией со счетом 3:0 Веласко вышел на поле, чтобы поприветствовать обе команды, и был встречен аплодисментами зрителей. Как и в Аргентине и Бразилии, политика привязалась к любимому виду спорта в стране. После выхода на чемпионат мира Веласко рассказал, что это значит для страны: «От столицы до самых границ Перу пульсирует. Сейчас мы добиваемся реальных результатов; благородное и суверенное Перу — все возможно, и эти одиннадцать перуанских сердец добились триумфа за пределами наших границ, и мы будем добиваться его и дальше»[15]. Веласко требовал, чтобы Перу избавилось от ярлыка моральных чемпионов и недоучек. Перу теперь претендовали на победу в Кубке мира. И все же страна не смогла осознать, что ничья с Аргентиной была лишь единичным случаем, в лучшем случае моральной победой.
31 мая 1970 года, за два дня до стартового матча Перу на турнире против Болгарии, страна пережила величайшее стихийное бедствие. Землетрясение силой 7,9 балла по шкале Рихтера разрушило регион Анкаш, унеся жизни 70 000 человек и более 500 000 оставив без крова. Хотя толчки ощущались даже в Лиме, для некоторых лименьос (жителей Лимы) они могли происходить и в другой стране. Перуанский социальный историк Карлос Агирре обнаружил, что при всем новообретенном национализме в стране существовала недостаточная интеграция между столицей и провинциями. Несмотря на землетрясение, футбольная лихорадка по-прежнему охватила Лиму.
Тем не менее, трагедия не дала покоя перуанской сборной. Болгария вырвалась вперед на два мяча, но Перу удалось забить три во втором тайме и выиграть матч. Уго «Эль Чоло» Сотиль, блестящий дриблер и изящный пасующий, стал вдохновителем возрождения Перу. «Эль Чоло» (Метис), имеющий индейское происхождение, стал олицетворением нового Перу. Победа над сборной Марокко, которая заставила западных немцев нервничать, поведя в счете в своем матче, а затем уступив благодаря позднему победному мячу Мюллера, дала Перу шанс возглавить свою группу. Тем не менее, три гола немцев до перерыва против единственного удара Кубильяса отправили Перу в четвертьфинал со второго места в группе. Диди оказался перед нежелательной перспективой столкнуться со страной, в которой он родился.
В призовом бою первых раундов Бразилия победила действующих чемпионов мира. Не будучи столь талантливой, как Бразилия, Англия доказала, что является мастером выносливости в палящей жаре Гвадалахары, сдерживая своих одаренных соперников, пока изысканная закидушка Пеле не позволила Жаирзиньо поставить точку в матче. Блестящая игра вратаря сборной Англии Гордона Бэнкса останется неизгладимым воспоминанием об этом эпическом противостоянии. Англичане, однако, не чувствовали себя желанными гостями в Мексике. Местные болельщики освистали гостей и забросали их бутылками во время первой тренировки. Более того, Уругвай, все еще страдающий от несправедливости 1966 года, продолжал считать, что Кубок мира был куплен, а чемпионы мира — это просто «самозванцы». Лондонская газета Times подвела итог антибританским настроениям: «Уругвайцы считают [сэра Стэнли] Роуза европейским врагом Латинской Америки»[16].
![](https://photobooth.cdn.sports.ru/preset/wysiwyg/5/c5/86bb3f8dc4b85b45945b73498c3e8.jpeg?f=webp&q=90&s=2x&w=730)
Сборную Перу нельзя было сравнивать с Бразилией. Счет 4:2 не в пользу перуанцев, чья атакующая живость не смогла компенсировать слабость обороны. Поражение не было позором, но в отличие от эйфории, которая последовала за ничьей с Аргентиной, прием вернувшихся перуанцев был равнодушным. В аэропорту Лимы имени Хорхе Чавеса у некоторых игроков конфисковали чемоданы за лишний вес. Политики начали терять интерес к игре, которая, пусть и недолго, так хорошо служила им.
- - -
Неудивительно, что Бразилия стала еще одной страной, где футбол можно было успешно использовать в политических целях. Государственный переворот 1964 года, в результате которого был свергнут левый реформатор Жоао Гуларт, привел к череде военных диктаторов: Лишь через 21 год Бразилия вернется к демократии. В 1969 году на пост президента взошел Эмилио Медичи, генерал-консерватор из Риу-Гранди-ду-Сул. Его режим прославился не только репрессиями, но и манипуляциями с популярной культурой. Пропагандистская машина Assessoria Especial de Relações Públicas (AERP, Специальное управление по связям с общественностью) была особенно искусна в продвижении авторитарного правительства как движущей силы подъема экономики. Телевидение использовалось для распространения информации среди миллионов людей, которые, в свою очередь, получали щедрые условия на покупку новых ТВ-комплектов. По словам историка Томаса Скидмора, «одним из самых эффективных приемов AERP... была связь между футболом, популярной музыкой, президентом Медичи и бразильским прогрессом»[17] Медичи также заработал репутацию футбольного фаната номер один в стране. В отличие от Перона, чье отношение к игре было в лучшем случае двойственным, Медичи искренне любил футбол. Он даже стал наблюдать за «Фламенго» с трибун и добился трансфера в клуб Дарио, своего любимого игрока. В условиях, когда Бразилия надеялась выиграть свой третий Кубок мира, думать, что президент не станет вмешиваться в дела тренера сборной Жоау Салданьи, было выше всяких ожиданий.
Медичи и Салданья не имели ничего общего в политическом плане — последний был членом БКП (Бразильской коммунистической партии) — хотя оба были гаучос, выходцами из самого южного штата Бразилии, Риу-Гранди-ду-Сул. Салданья выступал за «Ботафого» из Рио-де-Жанейро, а затем в первый год своей работы менеджером привел команду к титулу чемпиона штата. Он считал, что умеренный круглогодичный климат, соревновательность, приобретенная в раннем возрасте, афро-бразильская этническая принадлежность и страсть болельщиков объединились, чтобы создать национальный стиль. Будучи откровенным журналистом и телекомментатором, Салданья вряд ли придерживался какой-либо партийной линии. Более того, тот факт, что он был журналистом, чем он надеялся успокоить собратьев по профессии, теперь был быстро забыт. Пауло Мачадо де Карвалью, медиа-бизнесмен, которого Жоао Авеланж назначил главой национальной сборной в 1958 году, считал это назначение самым странным выбором. Он даже использовал свою радиостанцию, чтобы сказать об этом, хотя Салданья в то же время выступил по телевидению, чтобы сказать, что теперь он будет выбирать состав.
Салданья, по словам Пеле, был забавным персонажем. Тем не менее, его «прямолинейный, жесткий мужской подход... стал представлять собой проблему». Он не выносил критики, и отношения между ним и его бывшими коллегами по прессе ухудшились... Один поединок, который он все же проиграл, произошел с Жоао Авеланжем. Когда его сняли с должности тренера, он заявил прессе, что у команды проблемы»[18]. Салданья поставил Пеле диагноз «близорукость», из-за которого он не мог попасть в команду, а Жерсона обвинили в психологической нестабильности. Прозвище нервозного Салданьи — «Жоао Сем Медо» (Бесстрашный Жоао) — говорит само за себя. После критики со стороны Юстрича, бывшего вратаря и тренера «Фламенго», Салданья отправился на тренировочную базу клуба, размахивая пистолетом. (Юстрич тренировал сборную в течение одного матча).
В начале 1970 года бразильцы Салданьи, пускай и обыграли Аргентину, обеспечив себе квалификацию, но для его критиков этого было недостаточно. В конце концов, это замечание, сказанное скорее в шутку, чем с намерением спровоцировать, привело к завершению международной карьеры менеджера. Когда президенту было высказано предположение, что он хотел бы видеть Дарио в команде, тот ответил печально известной фразой: «Я не выбираю министерство президента, а он не может выбирать мою атакующую линию»[19]. Не то чтобы выбор Медичи в пользу Дарио был специфическим: многие бразильцы хотели его включения в команду. В итоге Салданья не ушел спокойно. «Я не кубик льда, который нужно растворить, — сказал он. — Если вы меня увольняете, вам лучше сказать об этом. Не прячьтесь за словами»[20]. Салданья, к счастью, потерял только свой пост; позже он будет критиковать Медичи как самого страшного убийцу в истории страны. Бразильская команда перешла в надежные и консервативные руки Марио Загалло.
Чемпионат мира по футболу проходил под палящим мексиканским полуденным солнцем, чтобы его можно было транслировать по европейскому телевидению. Температура благоприятствовала четырем латиноамериканским командам (Бразилии, Уругваю, Перу и Мексике), которые умели играть в более медленном темпе, и все они вышли в четвертьфинал. В полуфинале против сборной Уругвая Пеле не забыл обещание, данное отцу: он выцепит Кубок мира. Хотя двенадцатью годами ранее он впервые завоевал титул чемпиона мира, призраки «Мараканы» все еще витали в воздухе. Уругвайцы довели до слез его отца, Дондиньо, и Пеле решил отомстить. Позже он напишет: «Даже если бы мы в итоге проиграли Кубок мира, важнее всего было то, что мы победили Уругвай»[21]. На этот раз, в отличие от 1950 года, если бы Уругвай победил, это было бы пародией. Уругвайцы играли от обороны и с ярко выраженной агрессией. Уругвайские игроки знали, что их единственный шанс — это полагаться на то, что над технически одаренными бразильцами легче доминировать физически, чем над аргентинцами, искусными практиками темных искусств этого вида спорта. Уругвай играл, по словам Пеле, «в жестокую игру сдерживания»[22].
И все же это был момент величия, который стал определяющим в матче, расцвет игры, который показал пешеходную природу уругвайцев. Тостао выдал божественный диагональный пас на ход набегающему Пеле, который намеренно не коснулся мяча и тем самым обманул выходящего из штрафной вратаря уругвайцев Мазуркевича. Пеле проскочил мимо Мазуркевича и побежал к мячу по левому флангу уругвайца. Тот факт, что потерявший равновесие Пеле упустил шанс забить, не имел никакого значения. Бразильцы играли в футбол, который словно был положен на музыку. Позднее Пеле скажет: «Мы были лучшей командой, чем уругвайцы, как и в 1950 году; разница лишь в том, что 20 лет спустя победила лучшая команда»[23].
Победа над разочаровывающей Италией обеспечит Кубок мира в третий раз за 12 лет. Один непредвзятый британский журналист сказал о финале: «Бархатный спектакль против циничных разорителей»[24]. Но тогда Италия играла в свой футбол в четвертьфинале против хозяев и в полуфинале против западных немцев. Команда забила восемь голов в двух матчах по сравнению с мизерным показателем в один гол после трех игр группового этапа (и все равно выиграла группу). Если Италия думала, что сможет выдержать давление, позволив бразильцам играть в свою игру, то она ошибалась. Если бы итальянцы взяли верх над Бразилией, южноамериканцы могли бы запаниковать. В этом матче Пеле забил первый гол мощным ударом головой. Этот гол был таким же важным, как и все предыдущие, и во многом таким же символичным, как и пенальти в ворота «Васко да Гама» на «Маракане» в предыдущем году, когда он забил свой тысячный гол. Ошибка бразильцев позволила Италии вернуться в игру незадолго до перерыва, но два гола за пять минут во втором тайме поставили точку в матче для европейцев. Финальный гол, когда это имело наименьшее значение, со стороны Бразилии был экстравагантным. Даже аргентинцы, должно быть, были впечатлены.
Для правительства президента Медичи не выиграть транслируемый на весь мир турнир было немыслимо. Газета Jornal do Brasil утверждала, что «победа Бразилии в игре с мячом сравнима с покорением Луны американцами». Страну больше не будут узнавать только благодаря ее Карнавалу. Газета O Estado de São Paulo указала на очевидное: «Мы — футбольная страна, что, безусловно, является улучшением»[25]. Медичи поспешил сделать победу своей: «Я определяю успех нашей сборной... умом и храбростью, настойчивостью и спокойствием в наших технических способностях, в физической подготовке и моральном состоянии. Прежде всего, наши игроки победили, потому что они знают, как... играть во имя общего блага»[26]. Когда он обеими руками поднял трофей, казалось, что он сам его выиграл. Бразилия нашла свое место в мире. Стали появляться лозунги, которые связывали футбольное мастерство страны с ее экономическим процветанием: «Brasil Potência» (Сила Бразилии), Brasil: o gigante adormecido acordando (Бразилия: спящий гигант пробуждается), Ninguém segura este país (Никто не может удержать эту страну) и Brasil: ame-o ou deixe-o (Бразилия: люби ее или покинь)[27].
- - -
Успех в Перу привел Диди в Аргентину. Мастер стандартов, о котором Нельсон Родригес писал, что он обладает достоинством Пола Робсона или эфиопского принца, будет управлять бывшим клубом Ди Стефано, «Ривер Плейт». Время, проведенное в мадридском «Реале», стало для Диди несчастливым, чему не способствовала враждебность аргентинцев по отношению к нему. Диди игнорировали на поле и за его пределами, и он даже заявил, что его оттолкнули, когда он собирался исполнить штрафной удар. Он не был игроком, который «работает до седьмого пота», и не был игроком, который не смог задобрить мадридистас. Ди Стефано считал, что бразилец не вписывается в команду, хотя известность последнего, возможно, и не помогла Диди в отношениях с язвительным аргентинцем.
В «Ривер Плейт» Диди стремился вернуть la nuestra в аргентинскую игру. В 1971 году AFA (Аргентинская футбольная ассоциация) ввела разницу мячей, чтобы различать команды, набравшие одинаковое количество очков. Для Диди уравнение было простым (и бразильским): если другая команда забивает голы, то его команда должна забивать больше. Ему нужны были игроки, которые были счастливы и хотели играть. Будучи тренером сборной Перу, бразилец пригрозил уйти в отставку из-за оскорбительных высказываний одного из своих игроков. Но пока Диди с некоторым успехом пытался привить своим игрокам «Ривер Плейт» jogo bonito, другие клубы продолжали играть в более мрачную игру.
Копа Либертадорес продолжает проявлять худшие черты южноамериканского футбола, который, казалось, забыл о поношениях, обрушившихся на него после печально известного матча Межконтинентального кубка 1969 года между «Миланом» и «Эстудиантесом». В 1971 году «Бока Хуниорс» оказалась в одной группе с «Росарио Сентраль», который она обыграла годом ранее, чтобы выиграть Кампеонато Насьональ, а также с «Университарио» из Лимы и «Спортинг Кристал». Когда счет в матче «Бока» - «Спортинг Кристал» был равным 2:2, ничто не могло подготовить уругвайского арбитра к тому, что произойдет дальше. Раздосадованная тем, что упустила преимущество в два мяча, «Бока» потребовала пенальти на последней минуте игры, когда игрок «Боки» Роберто Рогель упал на землю в штрафной «Кристалла». Рефери остался безучастным. В последовавшем затем отрезке игры капитан «Боки» Рубен Сунье повалил перуанского игрока на землю. Теперь игра превратилась в «футбольный Сталинград». Сунье атаковал защитника «Кристалла» Гальярдо угловым флажком, но перуанец защитился, нанеся аргентинцу удар ногой в голову. Это не остановило драчливого Сунье, которому пришлось наложить семь швов после того, как полиции удалось взять его под контроль. У Кампоса из «Кристала» был сломан нос, и он лежал на земле, а Меллан получил удар ногой по лицу, и его пришлось уносить на носилках с проломленным черепом. Де ла Торре удалось справиться сразу с двумя или тремя аргентинцами. По трагической случайности его мать умерла от сердечного приступа во время просмотра телепередачи о сыне. Единственными тремя игроками, которые не были удалены, были оба вратаря и игрок «Боки» Мелендес.
![](https://photobooth.cdn.sports.ru/preset/wysiwyg/8/87/33f4d6b1b4060a5f4cd9a55be4910.png?f=webp&q=90&s=2x&w=730)
Альберто Х. Армандо, президент «Бока Хуниорс», был в ярости. Он заявил, что не будет защищать виновных, и почувствовал стыд за то, что он аргентинец. Федеральная полиция приговорила арестованных к тридцати дням тюрьмы — наказание, которое так и не было приведено в исполнение. Оставшиеся поединки «Боки» остались несыгранными и завершились безголевыми поражениями. Теофило Салинас, перуанский президент КОНМЕБОЛ, не был впечатлен: «Если Аргентина не сможет или не захочет навести порядок в своем доме, то Южноамериканская федерация будет вынуждена рекомендовать перенести чемпионат мира 1978 года в страну, отличающуюся большей честностью. Аргентина должна понимать, что европейские члены ФИФА уже относятся к этому месту проведения финала с большим недоверием»[28]. Склонная к ответным действиям, когда она считает себя оскорбленной, аргентинская пресса оскорбила перуанцев так, как умела только она. «Перу живет благодаря футболу, голоду и невежеству. Перуанские болельщики — дикари, а агрессия вызвана многочисленными комплексами неполноценности». Возможно, они имели в виду себя.
На следующий год ничего не изменилось: аргентинский футбол по-прежнему находился в плачевном состоянии как на поле, так и за его пределами. После одного из матчей фанат команды «Колон де Санта-Фе» был линчеван болельщиками соперника. Европейские комментаторы, которые не одобряли бескомпромиссный подход страны к игре, не нуждались в особом поощрении в своей критике. Брайан Глэнвилл, мэтр английской футбольной литературы, начал ставить под сомнение способность Аргентины принять чемпионат мира 1978 года (к этой теме он будет часто возвращаться). «Дела в Буэнос-Айресе и в аргентинском футболе в целом, похоже, обстоят так плохо, как не было уже давно... жестокость буэнос-айресской публики была на слуху; постоянно попадаются фотографии полицейских в стальных шлемах, стреляющих слезоточивым газом в разгоряченные толпы. Если бы в этом году там проходил чемпионат мира по футболу, представляете, что бы было?»
- - -
На другом берегу Рио-де-ла-Плата ситуация была не лучше. К началу 1970-х годов уругвайская политическая система, не справившись с экономическим упадком страны, исчерпала себя. Эпоха «тучных коров» (las vacas gordas), искусственно продленная экономическим бумом после Корейской войны, теперь была воспоминанием. По словам историка Хосе де Торреса Вильсона, «Уругвай, страна без проблем, внезапно становится проблемной страной». Экономический комфорт сделал страну ленивой. Уругвайский карикатурист «Менчи» Сабат, переехавший в Буэнос-Айрес в середине 1960-х годов, имел хороший вид через Ривер Плейт: «Наша провинциальность подкреплялась нашим футболом — доказательством величия, которое не имело никакого отношения к реальности... И мы подумали: если мы чемпионы мира по футболу, то мы должны быть чемпионами мира во всем»[29]. Великий уругвайский писатель Хуан Карлос Онетти понял это еще в конце 1930-х годов. В своем первом романе «Бездна» (El pozo) он попросил своего главного героя рассказать о стране: «Что вы можете сделать в этой стране? Ничего, даже обманывать себя... А здесь? Позади нас ничего нет. Один гаучо, два гаучо, тридцать три гаучо»[30]. Одержимость отсутствием истории страны позволила футболу заполнить эту пустоту. Игра придала Уругваю смысл, но не решила всех его проблем. В условиях бушующей инфляции, высокого уровня безработицы и растущего внешнего долга испарилось чувство собственного достоинства Уругвая. Государственный переворот 1973 года стал, по сути, продолжением авторитарного гражданского президентства Хорхе Пачеко. Рост левых протестов и террористических ячеек будет подавлен с невиданной доселе жесткостью даже в регионе, где права человека исторически не соблюдались. В период с 1973 по 1984 год 10% из трех миллионов жителей Уругвая окажутся в тюрьме.
Фидель Кастро всегда считал, что Уругвай, учитывая его стабильность, является единственной латиноамериканской республикой, где насильственная революция маловероятна. Тупамарос, или Движение за национальное освобождение (ДНО), хотя и не чуждались актов насилия, больше заботились о том, чтобы устраивать трюки, которые поражали бы воображение общественности, смущали и позорили истеблишмент. В 1969 году в Копа Либертадорес в полуфинале встретились уругвайские команды «Насьональ» и «Пеньяроль». «Насьональ» победил со счетом 2:1 по сумме двух матчей, в результате чего в финале «Эстудиантес» столкнулся с печально известным игровым искусством. Когда на «Эстадио Сентенарио» проходил первый этап финала, партизаны захватили радио «Саранди» и прервали футбольный комментарий знаменитого Карлоса Соле. Пятиминутная запись теперь транслировалась на всю страну: «Уругвайцы, сегодня никчемное правительство ограничивает и лишает вас. Не теряйте надежды. В этой стране всегда была несправедливость, но мы никогда не видели ничего подобного тому, что произошло за последний год»[31]. Получив предупреждение о том, что радиостанция заминирована, полиции пришлось разрушить опору, чтобы остановить запись. «Насьональ» проиграл со счетом 0:1, и в Ла-Плате дела у клуба пошли не лучше — он уступил с разницей в два мяча. Тем временем Тупамарос прислали письмо с извинениями за то, что прервали комментарии.
В августе 1970 года, через два месяца после окончания чемпионата мира по футболу, в угнанном автомобиле в Монтевидео был найден труп сотрудника ЦРУ. В Дэна Митрионе, который под прикрытием работал в Агентстве международного развития (AID), выстрелили четыре раза, но следов пыток не было. Тупамарос*, обычно столь политически эрудированные в своей партизанской тактике, пересекли черту, из-за которой уже не вернутся.
Судьба уругвайского футбола стала отражать состояние экономики страны. Нападения на арбитров, невыплата зарплаты и низкая посещаемость стали основными событиями сезона. Финансовая нестабильность была настолько велика, что «Насьоналю» и «Пеньяролю» пришлось отправиться в это искупительное для латиноамериканского футбола зарубежное турне. В начале века идентичность искали за границей, теперь же им нужны были только деньги. Отчаяние от нехватки денег было таким, что турне проводились в середине сезона. И не то чтобы они были финансово успешными. Политика неудач проникла во все сферы уругвайской жизни, и страна стремительно падала на колени.
После того как команда выиграла три Копа Либертадорес подряд, в 1971 году жестокая серия «Эстудиантеса» наконец-то закончилась. Как и ожидалось, аргентинцы не отдали самый престижный трофей континента без боя. Финал был повторением 1969 года. Команды будут равны как по способностям, так и по темпераменту. Может, «Эстудиантес» и ненавидели за антифутбол, но «Насьональ» был не прочь применить свои методы жестокой игры. В Ла-Плате состоялся первый матч, в котором «Эстудиантес» показал настолько хорошую игру, что президент «Насьоналя» обвинил игроков в приеме наркотиков. «Насьональ» выиграл плей-офф в Лиме со счетом 2:0 и завоевал свой первый трофей.
В начале следующего года «Насьоналю» предстояло встретиться с обладателями Кубка чемпионов, «Аяксом», в непризнанном ФИФА Межконтинентальном кубке. Опасаясь физической стороны латиноамериканской игры, голландцы отказались принимать в ней участие. Уругвайцы, которые теперь боялись потерять потенциальный доход от двухматчевого противостояния, обратились к побежденным финалистам — «Панатинаикосу». Репутация риоплатенсе, склонной к агрессии, не улучшилась, когда Хулио Моралес сломал ногу Яннису Томарасу, и оба игрока были вынуждены покинуть поле. Великий Пушкаш, который тогда руководил афинским клубом, сумел сохранить самообладание: «Может быть, это и нелегко, но мы ездим в Южную Америку, потому что это часть нашего футбольного образования. Нам не понравилось многое из того, что происходило сегодня, но нет смысла открывать зонт после того, как дождь закончился»[32].
Однако это десятилетие должно было остаться десятилетием Аргентины: блестящий «Индепендьенте» четыре года подряд завоевывал титул чемпиона Панамерики в период с 1972 по 1975 год. (Тетракампеонато не удавалось ни одной команде). Когда в сентябре 1972 года «Аякс», вопреки здравому смыслу, отправился в Аргентину, чтобы сыграть с «Индепендьенте», матч, который менеджер румынского происхождения Стефан Ковач сравнил с войной, стал вариацией на привычную жестокую тему. Йохан Кройфф забил первый гол через шесть минут, но был удален с поля через 25. В перерыве голландцы пригрозили, что уйдут с поля, если будет совершен еще один профессиональный фол. Без Кройффа на поле, аргентинцы почувствовали себя смелее в атаке и сравняли счет благодаря Са за восемь минут до конца матча. В ответном матче «Индепендьенте» был разгромлен со счетом 3:0. Клуб из Авельянеды впервые выиграл Копа Либертадорес в 1964 и 1965 годах под руководством трудолюбивого Мануэля Жудиче, который в 1940-х годах выступал за «Ривер Плейт». Не самая яркая команда, «Индепендьенте» показала, что умный подход к игре может превзойти мастерство. К 1970-м годам клуб укрепил сильную защитную линию и полузащиту. Если какая-то команда и приблизилась к аргентинской версии «тотального футбола», то это был «Эль рей де копас» («Король кубков»).
Копа Либертадорес, возможно, и стала ведущим клубным соревнованием на континенте, но ее расширенная структура не была всеми радостно встречена, в том числе и бразильцами. Игнасио Клейн, президент «Мильонариоса» из Боготы, жаловался, когда его клубу приходилось играть с «Португезой» и «Валенсией» в соседней Венесуэле. «В Венесуэле нет нормальной футбольной ассоциации ...и в результате там царит полный хаос». В одном из матчей судье и одному из наших игроков угрожали огнестрельным оружием... Четыре игрока, против которых мы играли, не были зарегистрированы ни в профессиональной комиссии, ни в южноамериканской федерации». Пускай «Мильонариос» и проиграл и сыграл вничью в соседней республике, но причиной вспышки могло стать отсутствие уважения. Встречать команду в аэропорту было некому, а условия проживания оказались менее чем приемлемыми.
Война оборванцев: Часть I
На протяжении шестидесятых и начала семидесятых годов сменявшие друг друга правительства стран Латинской Америки активно пытались представить футбол как объединяющую силу, способную оздоровить их раздираемые конфликтами общества. Сие притворство будет жестоко разоблачено. С 1964 года бразильские военные стремились ускорить процесс национальной интеграции, начавшийся в 1930-х годах, путем политической и экономической централизации. Телевидение помогло привить культурное единство, как и триумф страны на чемпионате мира 1970 года. Но в 1972 году на стадионе «Интернасьонал Бейра-Рио» в Порту-Алегри состоялся «товарищеский матч», который показал, насколько Бразилия склонна к поверхностным жестам коллективного духа.
Риу-Гранди-ду-Сул, самый южный штат Бразилии, всегда отличался от остальной части страны. Гранича с Уругваем, он имел схожий рельеф и культуру со своим испаноязычным соседом. В 1835 году, недовольный высокими налогами, которыми центральное правительство облагало его товары, несмотря на экономическую мощь региона, Риу-Гранди-ду-Сул добился независимости. Десятилетняя война, известная как «Война оборванцев» (Guerra dos Farrapos), закончилась реинтеграцией штата в Бразильскую империю и амнистией повстанцев-гаучо (жителей Риу-Гранди-ду-Сул). Тем не менее, сепаратистские настроения, которые никогда не стремились к полному отделению, а лишь к сохранению определенной степени автономии, оставались сильны в менталитете гаучо.
В 1972 году Бразилия отпраздновала 150-летие своей независимости тем самым видом спорта, который сделал ее знаменитой. Задуманный Бразильской конфедерацией спорта, Taça Independência (Кубок независимости или Мини Копа) объединил разрозненные футбольные страны. В финале, в котором Бразилия встретилась со своим бывшим колонизатором, Португалией, была своя симметрия. За сто пятьдесят лет до этого на берегах Ипиранги Дом Педро провозгласил свободу нации от ее португальских хозяев с криком «Independência ou Morte!». (Независимость или смерть!). В равном и напряженном матче в июле гол Жаирзиньо, забитый головой на последней минуте, стал решающим в противостоянии двух команд. Загалло считал, что победа Бразилии продемонстрировала garra (упорство) и настойчивость[33]. Эти черты тесно связаны с Риу-Гранди-ду-Сул, однако он не смог выставить ни одного игрока гаучо в состав своей команды на турнир. Отсутствие Эверальдо из «Гремио», который за два года до этого так хорошо проявил себя в Мексике, а через два года погиб в автокатастрофе, было особенно неприятно для государства. В бразильском футболе всегда отдавали предпочтение игрокам из Рио и Сан-Паулу, но на этот раз упущение означало откровенную предвзятость. Чтобы восстановить честь, Федерация футбола Риу-Гранди-ду-Сул (Federação Gaúcha de Futebol) организовала матч между национальной сборной и объединенной командой гаучо, набранной из клубных команд штата, в которую вошли аргентинец, чилиец и уругваец. К сожалению, матч прошел не в том духе радушия, который предполагался. Загалло открыто критиковал бывшего судью и журналиста Апарисио Виану и Силву, который был приглашен в качестве тренера команды гаучо еще до того, как футболисты дотронулись до мяча. Матч, проходивший на глазах у 110 000 зрителей, проходил в атмосфере враждебности. Национальный гимн был освистан, а местные болельщики принялись сжигать государственный флаг. Всякий раз, когда «бразильцы» получали мяч, их встречали насмешками и оскорблениями; в ответ они праздновали свои голы, натягивая футболки и целуя эмблему на глазах у разъяренных рио-грандцев. К облегчению Селесао, матч закончился со счетом 3:3. Почти сразу после финального свистка начали распространяться конспирологические теории о том, что результат был подстроен, чтобы избавить Селесао от позора.
Приглашаю вас в свой телеграм-канал, где только переводы книг о футболе, другом спорте (и не только).