Первое олимпийское золото Виктора Тихонова: рекордные премиальные и панихида по Андропову под AC/DC
Сараево-1984.
Шестая часть чемпионского олимпийского сериала переносит нас в середину 80-х – к сборной Виктора Тихонова, который уже возил команду на Игры, но остался без золота (легендарное американское «Чудо на льду»). У легендарного тренера получилось реабилитироваться в Сараево, несмотря на серьезные травмы в команде.
Если вы пропустили старт сериала, то в любой момент можно вернуться к прошлым сериям:
– первое золото сборной СССР в 1956-м;
– триумф дуэта Анатолий Тарасов – Аркадий Чернышев в 1964-м;
– неожиданная развязка олимпийского турнира в Гренобле-1968;
– последняя Олимпиада Чернышева и Тарасова;
– драматичный матч с Чехословакией в Инсбруке-1976.
А теперь переносимся на Олимпийские игры в Югославии.
9 февраля 1984-го в Сараево советские хоккеисты забрасывают пять шайб итальянскому вратарю с колоритной фамилией Капоне. В этот же день в Москве умирает глава СССР Юрий Андропов, до последнего остававшийся неравнодушным к хоккею.
«Андропов ратовал за динамовского капитана Валерия Васильева, – рассказал мне массажист сборной СССР Олег Кученев. – Валера мог бы играть долго, но сам себя спалил. Курил, позволял себе немного коньяка – даже перед игрой. Тогда допинга-то не было. Нашим мельдонием были пятьдесят грамм коньячка.
В итоге Васильева не взяли на сбор перед Олимпиадой-1984. Я был в кабинете Тихонова, когда ему позвонил Андропов:
– Возьмите Васильева.
– Нет, я не могу.
– Вы обязаны его взять. Нельзя же списывать капитана.
– Хорошо, я возьму Васильева в команду. Но тренером поедете вы, – ответил Тихонов Андропову».
Тихонов остался в сборной и взял в Сараево одного Васильева – цээсковца Михаила, который забросил одну из двенадцати шайб полякам (12:1) в первом туре. В единственной игре Олимпиады-1984, состоявшейся при жизни Андропова.
Медицинское заключение о болезни и причине смерти генсека опубликовал на первой полосе «Советский спорт»: «Страдал интерстициальным нефритом, нефросклерозом, вторичной гипертонией, сахарным диабетом, осложнившимися хронической почечной недостаточностью.
С февраля 1983 г. в связи с прекращением функции почек находился на лечении гемодиализом («искусственная почка»). Лечение обеспечивало удовлетворительное самочувствие и работоспособность. В конце января 1984 г. состояние ухудшилось в связи с нарастанием дистрофических изменений во внутренних органах и прогрессирующей гипотонией.
9 февраля 1984 г. в 16 часов 50 минут при нарастающих явлениях сердечно-сосудистой недостаточности и остановки дыхания наступила смерть».
В советском корпусе олимпийской деревни объявили траур, и Игорь Ларионов вспоминал, что панихида по Андропову проходила под песни AC/DC, которые на полную громкость включили жившие напротив американцы.
Приняв сборную, Тихонов проиграл чехам 3:8 и перенес сердечный приступ
Семью годами ранее именно Андропов убедил главного тренера второй сборной СССР и рижского «Динамо» (поднял его из Второй лиги на четвертое место в Высшей) Виктора Тихонова возглавить сборную №1 и ЦСКА.
Считалось, что тренер армейцев Константин Локтев слишком мягок с лидерами команды и они распустились: отсюда вторые места клуба в чемпионате страны-1976 и сборной, где Локтев ассистировал Кулагину, – на ЧМ-1976.
В следующем году ЦСКА финишировал первым, но дважды проиграл рижскому «Динамо» Тихонова. Второй раз – дома, 6:8, в День защитника отечества, ведя 5:2 к середине матча. После этого сборная снова не выиграла чемпионат мира – в разгар турнира игроки загуляли по случаю Первомая.
Для наведения порядка сборную и ЦСКА решили сосредоточить в одних руках. На сборную Тихонов соглашался, а в ЦСКА не хотел (потому что «в Риге хорошо жилось»).
Сначала его уговаривал адмирал Николай Шашков (помощник министра обороны и председатель Спорткомитета Вооруженных Сил), но успеха не добился, и за дело взялся глава КГБ Андропов.
Тихонов упирался и на Лубянке, но Андропов предложил: «Съезди домой, поговори с супругой. Я тебя вызову». На второй встрече Тихонов снова отнекивался:
– Не могу занять место Локтева – он с ЦСКА выиграл чемпионат. Как ребята ко мне после такого отнесутся?
– Пусть тебя это не волнует.
Следом Андропову позвонил секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин и, узнав, что Тихонов артачится, передал: «Скажи ему, что в этом здании еще никто не отказывался!»
Андропов объяснил Тихонову такую настойчивость: «Хотел тебя в московское «Динамо» забрать год назад, но Леонид Ильич [Брежнев] настоял – в ЦСКА, и точка».
И добавил: «Мы это делаем не для ЦСКА, а для сборной. Ее костяк – это всегда ЦСКА. Даем тебе карт-бланш. Можешь убирать кого угодно – любых ведущих игроков. Хотим, чтобы ты навел в ЦСКА порядок. Мы знаем, что там творится».
Тихонов согласился, а через полгода, во втором туре Приза «Известий», проиграл Чехословакии 3:8.
«Ему стало плохо с сердцем, – вспоминала жена Тихонова Татьяна Васильевна в книге «Жизнь во имя хоккея». – Виктору оказывали медицинскую помощь. Не просто подержался за сердце – и отлегло. Настоящий приступ! До того четверть века вместе прожили, и никогда у него с сердцем не было проблем, а тут этот жуткий матч с чехами…
Но руководство посоветовало не обращать внимания, потому что главное – чемпионат мира».
На пути к золоту-1984 Тихонов проиграл Олимпиаду-1980 и убрал из сборной Харламова
Тихонов выиграл ЧМ и в 1978-м, и в 1979-м, а в промежутке – Кубок Вызова (серию до двух побед со сборной НХЛ), но стал лишь вторым на Олимпиаде-1980 в Лейк-Плэсиде, проиграв решающий матч американским студентам.
– Я потом выиграл две Олимпиады, но именно ту сборную, 1980 года, считаю самой сильной, – говорит защитник Сергей Стариков, чей отец воспитал в Челябинске и Сергея Макарова. – Тройка Петрова, Мальцев, Васильев… Никогда больше не играл в такой мощной команде.
– Расслабили вас 10:3 с США перед Играми?
– Конечно. Мы забивали сколько хотели. Выиграли бы в одну-две шайбы – был бы совсем другой настрой на ключевую игру.
А в ней мы пропустили за полсекунды до конца первого периода – 2:2 – и Тихонов вспылил. Убрал Третьяка и поставил Мышкина, чем только взбодрил американцев. Владика-то они боялись, а Володьку, наверное, и не знали.
Мышкин хорошо отыграл, но при счете 3:2 шайба прошла у меня мимо конька – и 3:3. Потом нас трибуны додавили. Там же за воротами – стоячие места. Столько туда народа нагнали – кошмар. Нас будто загипнотизировали.
Я потом возвращался в Лейк-Плэсид с детскими командами. Они оставили там все без изменений и без конца крутят внутри арены этот матч. Видел и тюрьму для малолетних, в которой мы жили на Олимпиаде.
– Как она выглядела в 1980-м?
– Круглое здание. Внутри большой холл с камерами по бокам. Отличие от обычного общежития – в огромных железных дверях. Кто-то ночью шел в туалет (единственный на этаже) – и гремел на всю тюрьму.
– Третью шайбу пропустили после удаления Крутова. Он вспоминал, что услышал потом от Тихонова: «Ты мне просрал Олимпиаду. Больше в сборной играть не будешь».
– Тихонов сказал все, что думал. Это, кстати, не лучшая его черта. Нам же не все равно, тоже переживали. Тем более Володя преступления не совершал: просто сыграл чуть пожестче – и американец упал.
Но из сборной, кстати, не он выпал, а я. На три года. За ЦСКА-то играл, но в сборную вызывали только пару раз – и в последний день я оказывался среди исключенных. Например, перед Кубком Канады-1981.
– Как выглядело исключение Харламова?
– Валера стал лучшим нападающим Кубка чемпионов в Италии, и даже вопроса не возникало, будет ли он в сборной. И когда объявили, что не берут меня, Кожевникова и Харламова, я был в шоке.
Дачи у нас были в одной стороне, и Валера предложил: «Давай подвезу. В пути сказал: «Да ну нафиг. Закончу, наверное». Расстроенный был.
Через два дня возвращаюсь в ЦСКА и узнаю: Харламов разбился.
Золотой человек – и в игре, и в дружбе. За молодых впрягался.
– Как?
– Один игрок нарушил режим, и Тихонов устроил собрание. После долгих ля-ля-ля: «Выносим предупреждение. Что скажут ветераны? Валера?» Он встал: «А что я скажу? Может, я завтра на его месте буду».
Игроки первой тройки не признавали Тихонова и зарубались с ним. Первым Виктор Васильич убрал Михайлова. Как капитан тот выводил команду на лед, приветствовал публику и садился на скамейку. Выходил лишь в четвертом звене. Не представляю, как Петровича потом сделали ассистентом Тихонова.
– Как вы вернулись в сборную перед ЧМ-1983?
– После клубного сезона отыграл со второй сборной Приз «Ленинградской правды». Попал в символическую пятерку, вернулся на поезде домой и готовился к отпуску. Вдруг звонок Третьяка: «Завтра в первую сборную». – «Смеешься?» – «Я сказал Тихонову, что без тебя не поеду».
К Олимпиаде готовились как умалишенные, в сборной царила ужасно нервозная обстановка
Стариков играл на югославской Олимпиаде во второй паре с защитников Игорем Стельновым. Первую тоже составили армейцы – Алексей Касатонов и Вячеслав Фетисов. Тихонов выпускал их с выдающимся трио Крутов – Ларионов – Макаров.
Фетисов вспоминал: после поражения в Лейк-Плэсиде к Сараево готовились «как умалишенные». В 1981-м взяли Кубок Канады, но все равно в голове было одно: дожить до Олимпиады и вернуть золото.
«В команде создалась ужасно нервозная обстановка. Может, действительно необходимо держать команду в тюремном режиме? – задавался Фетисов вопросом в книге «Овертайм». – Может, если бы не было такой тирании, мы бы мало что выиграли? Руководство команды так журналистам все и объясняло: если нас отпускать по домам – хоккеисты начнут пить. А если начнут пить – не будет побед.
Что спать мы не будем ложиться вовремя, что добираться до тренировочных залов в Москве тяжело и игроки начнут ездить все время на машинах, рискуя получить травму.
Было еще одно, не подлежащее огласке объяснение: на сборах нас правильно кормили, потому что в то время нельзя было купить в магазине нормальные продукты.
Мы разговаривали с хоккеистами сборной Чехословакии и знали, что они никогда не жили на сборах. Только перед чемпионатом мира их собирали в каком-нибудь городе, где они готовились две-три недели.
Шведы никогда не жили на сборах, не говоря уже об американцах, канадцах. Они даже не слышали о таком варианте, чтобы команда жила весь сезон вместе, в одной гостинице.
Все на свете можно оправдать, и, возможно, слова «правильное питание» больше означали постоянный медицинский контроль. Как еще объяснял Виктор Тихонов, сборы – это экономия бюджета. Попробуй, поживи дома, сколько ты израсходуешь денег, а тут о вас заботится государство, клуб.
Конечно, для спорта это идеальная ситуация: запереть людей и тренировать их. Держать все время руку на пульсе команды. Может, оно и правильно, но цена-то какая огромная. И дети без отца, и жены без мужей, и оторванность от мира. А постоянное общение в одном кругу приводило к определенной деградации.
Спортсмен мог быть классный, но как человек – нередко с недостаточным развитием. А потом тебя отправляют в обычную жизнь, которую ты не знаешь, к которой не приспособлен. А если еще хоккеист рано женился, то его детям уже лет по десять, но они плохо представляют, что у них за отец. Да и он не ведает, как с ними общаться».
«Сборы были необходимостью исключительно из-за пьянства, – говорила жена Тихонова в книге «Жизнь во имя хоккея». – Столько лет прошло, а никто из корифеев не выступил и не сказал – это счастье, что никто не погиб… Такие нагрузки – да еще и пьянство, никакой организм не выдержит!
И еще очень важный аспект – питание. Ведь дома не у всех был регулярный и правильный стол. Между тем, для профессионального спортсмена это чрезвычайно важно. И отдыхать тоже необходимо. Если бы все соблюдалось, зачем Тихонову выколачивать колоссальные деньги на сборы и самому сидеть с ними на базе? Некоторые, впрочем, умудрялись даже на сборы бутылку-другую привезти – голь на выдумки хитра.
Я как-то раз впросак попала… Был случай, когда я уже перебралась в Москву, – значит, уже после 1982 года. Наверное, 1983-й. Была я как-то на матче. Обычный матч – ЦСКА победил. После игры со мной произошла неприятная история.
Сижу в машине, жду Виктора. Он же, как обычно, выходит самым последним. И вот до его прихода открывается дверь «Волги» и заглядывает Фетисов: «Татьяна Васильевна, пожалуйста, очень прошу, попросите Виктора Васильевича, чтоб нас отпустили домой».
Я сдуру пошла на поводу – тем более, выиграли, у всех хорошее настроение: «Витя, ну, отпусти ребят, они так хорошо играли, все нормально, заслужили».
Он в итоге поддался на наши уговоры – отпустил. И вот на следующую тренировку половина команды приходит в буквально разобранном состоянии. Что называется, никакие! Виктор уже дома мне говорит:
– Вот, уважил твою просьбу. Смотри, что получилось».
Тихонов не взял на Олимпиаду лучшего бомбардира чемпионата СССР
– Жена Ирека Гимаева посчитала: перед Олимпиадой-1984, с 1 июля по конец февраля, мы были дома 18 ночей, – говорит нападающий Михаил Васильев. – Даже не дней, а ночей. После сборов или игр отпускали, а в одиннадцать утра начиналась тренировка.
Такого, чтоб провести с семьей весь день, не было ни разу. Как только выдавалась выходная ночь, я рвался в Электрогорск, мне там было комфортно, там меня ждали родители и старший брат Владимир, но ностальгировать по дому в остальное время было некогда.
– Чем занимали свободное время на сборах?
– После тренировок Виктора Васильевича хотелось только поесть да поспать. В Архангельском была комната, где стоял телевизор и бильярд. Бассейна не было, была баня: две купели – можно попариться, поговорить о своем, посмеяться.
Был очень хороший кинотеатр, поскольку это закрытая территория – военный санаторий. Как и все, покупали билет за 20 копеек.
Однажды попали на премьеру фильма «Экипаж». А в остальное время смотрели то, что нам нравилось: «Джентльмены удачи», «Любовь и голуби». Еще хорошие фильмы привозили, когда жили в Новогорске. Не в большом корпусе, а в маленьком, он тогда еще был двухэтажный.
Мест хватало только на сборную команду. Туда привозили картины из Гохрана. Фильмы, которой широкой публике не показывали.
– Как руководство страны мотивировало перед Играми?
– Нас пригласили на собрание в Кремле. Встретил кто-то из высоких партработников: «Все кроме золотых медалей – провал». В итоге мы заехали в Сараево раньше всех, а уехали позже всех.
На первом своем ЧМ, 1983 года, Михаил Васильев играл в тройке Вячеслава Быкова (их партнером был то Андрей Хомутов, то Александр Мальцев). Для Быкова это был первый сезон в Москве после перехода из «Трактора» в ЦСКА.
Он с ходу стал вторым бомбардиром армейцев, но в конце года попался на краже в шведском магазине и Игры пропустил. Не попал в Сараево и лучший бомбардир чемпионата СССР-1982/83 Хельмут Балдерис, в товарищеских матчах перед Олимпиадой выходивший во второй тройке сборной.
«Тихонов вызывал меня, чтобы мозги мне попудрить, – говорил Балдерис, в 1980-м вернувшийся из ЦСКА в рижское «Динамо». – Давал надежду и отцеплял! Я стал лучшим бомбардиром чемпионата. Ну, куда ты денешься? Надо приглашать.
В Москве у него потом все равно спросят: «А где же Балдерис? Почему не в составе?» А он всегда мог ответить: «Он прошел медицинский осмотр, который показал, что Балдерис не в форме». Я даже как-то у врачей спрашивал после таких заявлений. Они говорили, что мои показатели – лучшие».
В начале сезона-1983/84 Тихонов выпускал Балдериса с Капустиным и Жлуктовым, которых перед Лейк-Плэсидом объединял в ЦСКА для создания новой лучшей тройки страны (перед сараевскими Играми все уже выступали в разных клубах: Капустин ушел в «Спартак», только Жлуктов оставался в ЦСКА).
Олимпиаду-1984 тройка пропустила в полном составе. «Для меня Капустин – пример спортивного достоинства. После двух операций на коленях сам отказался от участия в Олимпиаде-84», – рассказал мне массажист сборной Олег Кученев.
Жлуктов же влетел в борт на Призе «Известий» в декабре 1983-го: заклинило позвоночник, наутро не мог встать – в итоге участвовал в последних товарищеских матчах перед Олимпиадой, но в заявку на турнир не попал и в следующем сезоне завершил карьеру, оказавшись со временем в инвалидном кресле.
Для партнера Жлуктова по ЦСКА, Александра Герасимова, известинский турнир сложился удачнее: стал лучшим бомбардиром и на Олимпиаде играл во втором звене с Андреем Хомутовым и спартаковцем Сергеем Шепелевым.
Герасимов забил полякам со шведами и стал олимпийским чемпионом, но ни разу не сыграл на чемпионате мира: до 1986-го проигрывал конкуренцию, а потом... «Выпрыгивал со штангой на плечах, и в спине что-то хрустнуло, – вспоминал Герасимов. – Ночью начались адские боли. Отвезли меня в институт хирургии Вишневского.
Там врач, который в Японии учился, поставил мне иглы. Вроде полегчало. А перед следующим сезоном делал снимок, и этот хирург из Японии говорит, что в позвоночнике что-то откололось.
Я спросил его: «А играть-то можно?» – «Ты можешь играть, но можешь и упасть при сходе с трамвая, если ноги откажут». Оперироваться я не захотел. Объясняли, что у меня какое-то защемление. Во время операции был риск задеть нервы, и тогда я бы не встал с постели».
В итоге Герасимов завершил карьеру игрока в 28, всего через четыре года после Олимпиады.
В Олимпийской деревне Герасимов жил с нападающими четвертого звена – Михаилом Васильевым и суперзвездой горьковского «Торпедо» Владимиром Ковиным.
– Сборной Союза отвели две девятиэтажки, – вспоминает Васильев. – Просто жилые дома, в которые потом заселили обычных людей. Столовая, примитивные даже по тем временам игровые автоматы и телевизоры, которые показывали только Олимпиаду.
Жили по пять человек в обыкновенной квартире: небольшая прихожая, кухня, одна комната метров на 15, другая – на 12. В каждой комнате по две кровати и шкафу. Первыми в нашу квартиру зашли Андрей Хомутов и Саша Скворцов. Они заняли одну комнату. За ними – я, Саша Герасимов и Володя Ковин.
Мы с Герасимовым сразу заселились во вторую комнату, а Ковину осталась кухня. Там он и спал всю Олимпиаду на раскладушке. Так все жили – лучших условий в нашей сборной ни у кого не было.
– Ковин не жаловался?
– Володя – закаленный горьковский мужик. Спал с открытым окном, мы уж не знали, что под дверь подкладывать, чтобы к нам холод не шел. Володя всегда любил свежий воздух и открывал на ночь окно или балкон. Он спал нормально, чувствовал себя хорошо, но ветер-то гулял. А нам пришлось одеяло под дверь подкладывать, чтоб не сифонило снизу.
(«От матраса Ковин отказался, – добавил массажист Олег Кученев. – Спал, постелив простынь на кафель. Захожу к нему: дверь настежь и снежный сугроб. Я раскопал его: «Володя, ты где?» А он вылезает в одних трусах. Закалялся.
Мы называли Ковина Железным Гавайцем. Про него рассказывали: на базу «Торпедо», в 20 километрах от Горького, все ехали на автобусе, а он – бежал.
Ковин уже много лет живет во Франции – играл там лет до пятидесяти. Жаловался мне: то квартиру не найдешь, то в тренерской работе палки в колеса вставляют»).
– Кожевников рассказывал, что вам выдали шубы, хотя в Сараеве было тепло.
– Температура была близка к нулю, – продолжает Васильев. – На самом деле нам выдали дубленки и шапки с козырьком. Но это была парадная форма. А на каждый день нас экипировали пуховыми куртками, очень теплыми.
Были и еще одни куртки, ветрозащитные – но их в ноль градусов носить было нельзя. Вот и ходили в теплых куртках, зато не простывали. Нас же поехало всего двадцать человек. Два вратаря, шесть защитников и двенадцать нападающих. Если бы кто-то заболел, пришлось бы играть усеченным составом.
– Где удалось погулять?
– Один раз перед Олимпиадой нас вывезли в горы. Там стояли большие ванные, где искусственно выращивали форель, и ресторан, где эту форель подавали. Нам устроили экскурсию, покормили и мы пошли гулять вдоль горной речки.
Моя прогулка закончилась быстро. Я умудрился поскользнуться на берегу и провалиться по колено в воду. Тихонов неодобрительно так бросил: «Давай быстрее в ресторан! Сиди там, чтоб не простыть».
– Тихонов устроил команде жесткий разбор после ничейного периода с Югославией (в матче третьего тура). Каков он был в гневе?
– Он не бросал планшеты, не бил по мусорным бачкам. Но доходчиво объяснил, чего требует. Мы добавили в натиске и выиграли 9:1.
Тихонов повышал голос – но не без причины. Указывал на ошибку, совершенно нормально все объяснял, повторяешь ошибку – еще раз объяснял, а когда третий повторяешь – значит, либо ты не понимаешь, либо тренер что-то не так объясняет. Но второго я не допускаю.
Тихонов с Юрзиновым были очень целенаправленными, абсолютно уверенными в том, что их путь самый правильный.
Кожевников и Тюменев играли с жуткими травмами. Первый забил важнейший гол чехам, второй – стал лучшим ассистентом
«Когда про Тихонова говорят или пишут что-то плохое, это мне буквально рвет душу, – признался Юрзинов. – Самое обидное, что об этом вспоминают наши бывшие игроки. А я думаю: «Ребята, ну как же можно говорить подобное, когда мы с вами столько всего прошли?!»
Почему в адрес [тренера футбольной сборной СССР восьмидесятых Валерия] Лобановского никто не высказывается подобным образом?! Ведь ни один из футболистов не сказал про него ни одного плохого слова!
Все четыре года от Лейк-Плэсида до Сараево мы жили небывалой жаждой реванша, готовились к той Олимпиаде, как к никакой другой, хотели не побеждать, а громить соперников в каждом матче.
В 81-м мы обыграли шведов – 13:1! Год спустя в Финляндии победили канадцев (тогда приехали профессионалы вместе с Гретцки) – 6:4, а в 83-м на чемпионате мира в Германии – 8:2 в финале!
Мы были очень сильны. Энтузиазм перехлестывал через край. Игроки весной бегали в Новогорске кроссы чуть ли не босиком, но никто из них не простыл. Именно за счет этого нам так легко дались Игры в Сараево.
Вспоминаю первый матч с итальянцами. Тогда я вывел команду на игру за час до начала. Представляете, как все рвались в бой! Работники стадиона удивленно поглядывали в нашу сторону. Потом кто-то шепнул мне на ухо: «Владимир, еще рано». Пришлось возвращаться в раздевалку.
Но перегореть мы уже не могли, да и не имели права. В 1984-м были не на одну, а на две головы выше всех».
Пример рвения, о котором говорит Юрзинов, – история спартаковца Александра Кожевникова. За два месяца до Олимпиады, в игре с «Динамо», ему дали по ноге: стопа вывернулась, висела на сухожилиях, щиколотка раскололась.
Казалось, впереди – четыре месяца в гипсе. Но, по словам Кожевникова, попался чудо-врач, болевший за «Спартак» и сказавший: «Хочешь на Олимпиаду? Давай попробуем». Кожевников согласился – и врач без наркоза вправил все назад.
«Влил две бутылки водки – а меня не берет, такая боль, – вспоминал нападающий. – Добавил чистого спирта – и я улетел. Он действительно меня восстановил. Я успел набрать форму к Олимпиаде, играя на одной ноге. Вся нагрузка легла на здоровую. Отсюда и проблемы. Менисков у меня сейчас вообще нет.
[А тогда] из госпиталя на Олимпиаду отправился. Тихонов верил: могу забить нелогичный гол. И не ошибся».
На Олимпиаде Кожевников играл с армейцем Николаем Дроздецким и спартаковцем Виктором Тюменевым, которые вошли в топ-3 бомбардиров нашей сборной на Играх. Тюменев при этом ни разу не забил, но раздал девять голевых пасов и стал лучшим ассистентом Олимпиады.
За полтора года до смерти Тюменева мне удалось взять у него интервью.
– Владимир Юрзинов вспоминал: «Знали бы вы, с какой травмой Тюменев вышел на Олимпиаде в 1984 году. Врач мне говорил: «Да вы что! Он не может играть, домой отправляйте». Но через день Тюменев вышел с этой ногой и ни разу не заикнулся»
– Во второй игре Олимпиады я принимал шайбу на красной линии, а итальянец пошел меня бить. Я выставил руки, но все равно получилось – колено в колено.
Врач нашел мне фиксирующую железку для боковых связок колена. Так уж вышло: и травмировал меня итальянец, и железный наколенник был итальянского производства.
Я пропустил матч с Югославией, а все следующие отыграл, хотя та железяка, конечно, мешала передвигаться – особенно на виражах и при игре в меньшинстве, когда приходилось много кататься задом – например, в матче с Канадой, когда вели 4:0, а мы отбивались с Кожевниковым, Первухиным и Билялетдиновым.
– Что партнеры говорили про ваш наколенник?
– Глядя на броню на моем колене, Николай Дроздецкий смеялся: «Во, Тюменев теперь как танк, его ничем не прошибешь». А Тихонов добавлял: «Конечно. Зря я его и с югославами не выпустил».
Получив медали, мы вернулись в олимпийскую деревню и стали отмечать рождение сына Володи Крутова (С Володей мы подружились на предолимпийском турнире вторых сборных в Лейк-Плэсиде в 1980-м, а в середине восьмидесятых, когда Ларионов из-за проблем с документами не смог выехать в Северную Америку, я играл с Володей в одном звене ЦСКА в матчах Суперсерии).
– Что потом?
– Летом 1984-го играли выставочный матч перед Кубком Канады. Тихонов поставил меня против звена Гретцки, и партнер Уэйна Гленн Андерсон упал всем телом на то же мое больное колено. Наутро меня отправили домой, а на мое место взяли Михаила Васильева.
– Почему вы не попали на Олимпиаду-1988?
– Из-за межпозвоночной грыжи. Там еще так совпало: незадолго до той Олимпиады со «Спартаком» в Сокольниках тренировались вратарь и тренер «Ванкувера», а заодно – Анатолий Тарасов.
Он мне и сказал: «Ванкувер» зовет тебя в летний тренировочный лагерь. Ты как?» – «Наш тренер Борис Майоров рекомендует меня в сборную на Олимпиаду. Нельзя мне сейчас в НХЛ».
В итоге я ни на Олимпиаду не попал, ни в «Ванкувер» – и укатил в Финляндию. А о том, что «Ванкувер» задрафтовал меня в 1987-м, я узнал только в 2001-м, когда сам стал скаутом, приехал на драфт и увидел свое имя в огромном справочнике.
Трехкратный олимпийский чемпион Виталий Давыдов тренировал Тюменева и Дроздецкого в юниорской сборной и вспоминал: «Юный Тюменев был страшным картежником. Как-то выиграл у Дроздецкого приличную сумму. Тот расплатился, а потом вытащил у Витьки бумажник.
Произошло это в армейском дворце перед товарищеским матчем. В раздевалке никого не было. Но один болельщик заметил, как Дроздецкий кому-то на трибуне что-то передавал. Его накрыли. Колю я выгнал. Бумажник вернули Тюменеву. После этого с картами он завязал».
«А Дроздецкий, куда бы мы ни приезжали, усаживался за игровой автомат и вечно ему оттуда что-то высыпалось, – добавил массажист Олег Кученев. – Однажды 31 декабря, после турнира в Голландии, хозяин нашего отеля отдал нам ключи, показал, как разливать пиво и уехал.
Самый молодой был Хомутов – он не пил и исполнял бармена: «Кому пиво?» Надоил пивной аппарат на шестьсот долларов, но нам их потом простили. В ту ночь ребята привели откуда-то девчонок и катали их в ретроавтомобиле, который на руках стащили с пьедестала в холле отеля.
Потом Фетисов с Катасоновым раскачали Колю Дроздецкого, у которого во всех карманах всегда была валюта, и бросили в бассейн. «Ребята, у меня же доллары!» – «Вот и ополоснем их».
Еще Дроздецкий любил «ломать деньги». Однажды разыграл Хомутова: взял у него в Праге несколько купюр, покрутил их в руках и сказал: «Тебя обсчитали. Тут всего пятьдесят крон». – «Как это? Было сто пятьдесят». – «Сам посмотри». Потом Коля снова провернул какой-то фокус, и крон оказалось триста.
Смешнее всего разыграли Сашку Скворцова из Горького. Он купил за рубежом телевизор Toshiba, но ребята заставили достать и распечатать его уже в Новогорске. Уселись всей командой, балдеют, вдруг – ха, телевизор погас.
Все – хором: «Ни фига себе. Скворец, ты где его ремонтировать-то будешь?» Саша очень огорчился: такие деньги заплатил, еще не доехал до Горького, а телевизор уже не работает. И подумать не мог, что у телевизора есть пульт, которым за его спиной кто-то воспользовался.
На Олимпиаде-1984 последнюю из четырех своих шайб Скворцов забросил Канаде, где забили также Ковин, Дроздецкий и Кожевников по прозвищу Распутин. Почему так прозвали? В мемуарах я написал: потому что он был неряшливым разгильдяем. Но Саша меня поправил: «Да нет, просто вокруг меня всегда были бабы».
В автобиографии Кожевников добавил: «Парадокс: когда забивал за «Спартак» по 40 шайб за сезон, в сборную не попадал. А из больницы, травмированный – пожалуйте, Александр Викторович. Фантасмагория.
Во время матчей Олимпиады не чувствовал боли. Правда, и самого сустава тоже. Вставили тогда пластину, что-то наложили. Очень хотелось играть, забивать, общаться с друзьями по сборной. Это сильнее страха стать инвалидом.
Что я буду думать о каких-то мелочах?! Жить вообще непросто, в иных случаях страшно. Следуя подобной логике, нужно в пещере закопаться, нос не высовывать. Все равно «сломанным» на Олимпиаду поехал, ломать уже, по большому счету нечего. Забивать и забивать требовалось, за этим меня и позвали».
После гола в игре с Польшей (12:1) Кожевников не забил ни Италии (5:1), ни Югославии (9:1), ни ФРГ (6:1), зато отличился во всех решающих матчах: со шведами (10:1), канадцами (4:0) и, главное, чехами (2:0).
«Договорились на собрании: никаких трюков, терпим до последнего – чехи будут провоцировать, – вспоминает Сергей Стариков. – В итоге сыграли в несвойственный себе хоккей: четко, строго бежали в защиту и вставали стеной. Знали, что нельзя давать чехам повести в счете. Сыграли закрыто и победили 2:0».
Начальник сборной Александр Стеблин отмечал, что команда прибыла на игру с шампанским и водкой в автобусе. Стеблин распорядился принесли алкоголь в раздевалку во второй половине заключительного периода.
Югославская охрана не пускала, но Стеблин сказал: «Вы же выпиваете на свадьбах и днях рождения – дайте и нам отпраздновать победу».
Запреты были сняты, массажист Сергей Чекмарев нашел какую-то емкость, вылил в нее все шампанское и добавил литр водки. Выпив победный коктейль после матча, игроки, по словам Стеблина, вышли на церемонию награждения в приподнятом настроении.
Отмечать продолжили в олимпийской деревне. Владимир Юрзинов взял круг голландского сыра и катил его по столовой, словно в боулинге.
Ларионов же, по его словам, накатил со Стариковым и тренером фигуристов Станиславом Жуком, а в разгар кутежа поменялся аккредитациями с тренером сборной Швеции Андерсом Пармстремом.
Из-за этого его после прогулки по Сараево полтора часа не пускали в олимпийскую деревню: «Какой же вы Пармстрем? Это не вы!»
Михаил Васильев добавил: «Олимпийским чемпионам полагалась премия – 600 долларов, но спасибо Виктору Васильевичу – хоккеистам дали чуть-чуть больше. Плюс Тихонов ходил и убеждал, что ребятам нужно улучшить жилищные условия.
Для нас создавали максимально комфортные условия, хотя в те годы с жильем в стране были большие проблемы. Я как офицер получил после Олимпиады квартиру. А после одного из выступлений перед рабочими в Электрогорске мне выделили дачный участок – недалеко от дома».
Ларионов вспоминал, что Тихонов обещал: «Выиграете Олимпиаду – смягчу график. Будете приезжать на базу только за день до игры». Но после Сараево Виктор Васильевич решил побить рекорд по победам подряд в чемпионате – и ЦСКА по-прежнему жил на базе.
Для рекорда требовалось 21 апреля 1984-го обыграть в Ленинграде СКА, но накануне был день рождения Фетисова – и ЦСКА проиграл 1:3, поэтому и дальше сидел на сборах. Тогда-то 32-летний Третьяк и решил: «Все, заканчиваю».
Он же десятилетия спустя признался, что именно за Сараево получил рекордные премиальные: каждому хоккеисту сборной СССР выдали по две тысячи долларов. Со словами: «Только другим спортсменам не говорите».
Первое олимпийское золото дуэта Чернышев – Тарасов. Приз «Лучший нападающий» они отдали защитнику
Прощальная Олимпиада Чернышева и Тарасова. Их последнее распоряжение во главе сборной: «Всем пива!»
Фото: Фото: РИА Новости/Борис Кауфман, Ян Тихонов, Юрий Сомов, Дмитрий Донской, Игорь Уткин, Сергей Гунеев
Все на кнутах держалось, на угрозах, на принудиловке, полное уничтожение свободы.
Игроки, которые могли за океаном зарабатывать миллионы, унизительно выбивали себе квартиры, стелясь перед тренерами и чиновниками.
А их еще потом называли предателями и говорили, что за то, что Родина их тренировала за свой счет, они как рабы обязаны ей всем.
Слава Богу, что та система с треском развалилась. И жаль, что старые совки ее сейчас реанимируют.
Дофига выиграли после того, как система с треском развалилась?)
Дофига в других областях успехов добились?)
Впечатление это производило жутковатое. Не преувеличиваю. На реализацию выходила пятерка Фетисов-Касатонов-Макаров-Ларионов-Крутов. И начиналось.
1. Пасы в одно касание.
2. Пасы не глядя.
3. Пасы не на клюшку, а в свободное пространство (это когда пасующий еще только замахивается для паса или ложного броска по воротам, а за спину кому-то из четверки меньшинства уже заезжает партнер).
На общем плане это выглядело так, будто реализуют большинство не хоккеисты, а какие-то винтики, железные человечки. Повторюсь, впечатление было какой-то жути, механики. Реализовать три удаления из четырех было рутиной. Могли реализовать и все четыре. Помню очередное турне по Северной Америке, когда нхловцы вдруг перестали фолить! Напрочь! Потому что фол - это гол, может, не стопроцентный, но почти.
Помню, еще комментаторы в трансляции и обозреватели в "Советском Спорте" - при каждом удобном и неудобном случае подчеркивали, что гол в большинстве - результат не столько индивидуального мастерства, сколько коллективных усилий. Это очень ценилось в Советском Союзе: приоритет коллективного над индивидуальным, но тут это прям подчеркивалось, навязало на зубах. Что, дескать, упорные совместные тренировки оттачивают технику реализации большинства. И когда Фетисов бросил свою легендарную фразу: "Я Лешу Касатонова видел чаще, чем свою жену", - это не было откровением ни для кого из советских болельщиков. Все понимали, что отточить такую технику реализации большинства, такое взаимопонимание можно только если запереть людей на базе десять месяцев в году и сделать из них роботов.
Долго это продолжаться не могло. Может, года полтора. Потом их начало тошнить друг от друга. В какой-то момент тройка Быков-Хомутов-Каменский стала смотреться даже поинтересней, чем первое звено. И где-то там, в параллельной реальности, маячило звено Могильный-Федоров-Буре, но это уже совсем другая история.
А эта осталась в памяти сильнее, чем все победы, включая олимпийские. Вот судья свистит нарушение, вот соперник катит на скамейку штрафников, вот наши неспешно выкатываются на реализацию. И понимаешь, что тебя ждет тридцать, сорок пять, шестьдесят секунд такой машинообразной жути. Как будто смотришь не живой хоккей, а симулятор.
Даже Кучеров со Стемкосом, Пойнтом, Хедманом и Киллорном не производили потом такого впечатления. Потому что детско-юношеские впечатления все равно самые сильные и незабываемые.
Теоретически что-то могло быть дальше: Буре-Федоров-Могильный и Зубов-Житник(Малахов), в воротах Хабибулин. Не хуже.
Нынешним-то и вспомнить нечего будет...