7 мин.

Рюмка третья

6 k

Не то чтобы я выбирал специально подобные моменты из отечественной истории, но уж так получается. Осенью 93го я был начинающим, но уже вполне самостоятельным журналистом «Взгляда». Главным репортёрским проектом «Взгляда», который тогда уже был не самостоятельной передачей, а компанией-производителем, была программа «Политбюро», в которой я, собственно, репортёрству и учился. Формат ее был таков, что в каждом выпуске был один большой материал, по жанру – расследование чаще всего, иногда – репортаж (например, из горячей точки – тогда, хоть чеченские войны ещё и не шли, их хватало); изредка – портрет. Это создавало для меня определенную проблему, потому что сразу с большой темой дебютировать сложнее; ну, ничего – к моменту, когда и мне доверили снять что-то развернутое, я успел научиться практически всем смежным телепрофессиям, потому что нужно было всем и во всем помогать. Позднее это очень помогло.

Пятничное «Политбюро» была программа репортерская (ведущий Политковский, собственно, почти и не принимал в ней участия, что подтверждено последующим его уходом с экрана и воскресением сравнительно недавно уже в качестве «подбитого летчика»), а студийной передачей был субботний »Красный Квадрат». Тогда ещё на телевидение мешками приходили письма, и у нас их было принято регулярно читать (иногда письма подбрасывали интересный материал); однажды мне попалось письмо в «Квадрат», в котором пожилая тетенька прислала в передачу свои стихи- в основном восторженные и живописующие тетенькины впечатления от дискуссионных баталий. Не забуду стартовое четверостишие из произведения, посвященного ведущему «Квадрата» Александру Любимову:

Я приехала с дачи, Телевизор включила – И конец передачи Твоей получила.

Мда, теперь уже, видимо, никогда не забуду. Прошло-то уже почти двадцать лет.

Но к делу. Отношение наше к происходящему в политике было типично журналистским: жестко ироничным, довольно циничным, – ну, вы понимаете. И поэтому указ президента Ельцина о роспуске парламента как-то не отложился сам по себе – у нас даже аврала серьезного в связи с ним не было. Впрочем, чего авралить – коллектив был небольшой, достаточно было нескольких звонков, чтобы все обсудить. Было назначено круглосуточное дежурство репортёра с камерой у нас на базе – располагался «Взгляд» на Ильинке, до любого места пешком можно было добежать в случае чего. Соседним зданием, кстати, был Конституционный Суд. Ну, и ещё мы между собой объявили сухой закон – не то чтобы мы квасили, но, сами понимаете – молодой мужской коллектив...

В моё дежурство решил я как-то на бессобытье пойти в Белый Дом. Он тогда ещё даже не был блокирован, пройти в него было легко. Это была ночь на среду, в пятницу выходило «Политбюро», сюжет в передачу должен был приобретать реальные очертания. Мы посоветовались с Андреем Калитиным, нашим руководителем, и решили, что надо сделать интервью с каким-нибудь вожаком оппозиции. Я, естественно, нацелился на максимальный результат. Внутрь мы попали с оператором Игорьком Михайловым очень даже легко, а дальше оппозиционеры ходили косяками. В тот вечер на постоянно работающем съезде нардепов должен был выступать Руцкой; собственно, тогда это казалось ключевым эпизодом, и, готовясь на съемку, мы ждали не только возможности интервью, но и, чем черт не шутит, каких-то решительных действий снаружи. Штурма там. Отключения электричества (ничего не последовало).

Мы с Михайловым потихоньку дрейфовали в сторону кабинета Руцкого. В БД, кто не знает, самые главные кабинеты располагаются в специальных таких коридорах, и вот у двери этого коридора мы и расположились. К нам вышли, спросили, чего мы хотим и кто такие. Мы представились и объяснились. Нам было сказано, что президент Руцкой (не больше и не меньше) сейчас готовит выступление, а вот после – вполне возможно. «Тем лучше, – подытожил я, – у нас будет первое интервью президента Руцкого». В глазах помощника мятежного генерала появился торжествующий блеск.

Сидим в креслах, ждем. По внутреннему радио идет трансляция съезда. Что-то я смотрю – Михайлов у меня бледный какой-то. И сидит как-то беспомощно. «Чего-то я неважно себя чувствую», говорит. Я ему руку на лоб, но и без того видно – человек температурит. Что делать-то? Время все позднее, мобильных телефонов ещё толком нет ни у кого, искать замену – так непонятно не только где ее искать, но и откуда позвонить. Михайлов мужественно говорит, что все в порядке, только пить все время просит. Мы ждём.

Топот за дверью, непонятный гул – дверь нашего коридора распахивается, и в плотном топочущем окрущении охраны из коридора появляется Руцкой. Помню, он производил впечатления страшно возбужденного человека, он словно пританцовывал на месте; а охрана, человек восемь с ним было, не меньше, пока ехал лифт, сконцентрировалась на нас, единственных посторонних в зальце с лифтами; один охранник не спускал глаз с меня, а другой – с дремлющего Игорька. Меня последнее страшно позабавило.

Что-то он там съезду сказал, вернулся нескоро, на обратном пути подошел поздороваться (охрана сменила гнев на милость) и снова скрылся в коридоре, откуда нам вскорости выехали несколько бутербродов (а что, ждали мы уже часа четыре). Под утро нас запустили к Руцкому. Михайлов тащил камеру, я – сумку с принадлежностями, штатив и Михайлова. «Игорь, – прошу его, – просто в фокусе сними, а там будь, что будет». «Не так все просто», отвечает. «Но соберусь, не ссы».

Долго ли, коротко ли – подготовились к съемке, поговорили – о чем, сейчас уже неважно. Пока выставляли камеру, мы с Александром Владимирычем терли за жизнь, и он, достав из кармана неясное устройство – что-то вроде кошелька с двумя антеннами – водил этим кошельком, потрясая этими антеннами, вдоль огромного окна, кивал на него и говорил мне только: видишь? Видишь? Кошелек не шевелился и молчал, но генерал Руцкой тихо, уверенно, уютно так ругался матом и говорил – все прослушивается, все полностью прослушивается.

Чувствовалось, что по ходу разговора у Руцкого спадало внутреннее напряжение. Думаю, после разгновора с нами и ему уже виделся отдых на часик-другой, он теплел, теплел, очеловечивался... В конце концов он велел помощнику принести спутниковый телефон (не хилый такой чемоданчик) и буквально велел мне позвонить домой родителям, а пока я говорил, достал откуда-то графин с коньяком.

Я перепугался. Но как сказать, что нельзя мне? Что у нас сухой закон? Типа, у нас сухой закон, а вы тут бухаете, получается? А коньяк тек в бокал, а генерал – он же обаятельнейший человек был, к слову – как-то уже выруливал к тосту. Я лепетнул что-то, что мне щас ехать монтировать, что как бы не развезло, что мне неудобно, ещё какие-то трали-вали – но Руцкой шевельнул усами, и я сам не заметил, как горячая капля покатилась вниз по организму, упорядочивая и затверживая впечатления той мятежной ночи.

Я приехал в офис «Взгляда» и был, конечно, героем дня. Потом – домой, в Балашиху, отсыпаться. А вечером я перестал быть героем, потому что в Белом Доме отключили свет, и нужно было кому-то лезть туда снова и снимать все уже в новом антураже, потому что если нет – то понятно, что уже в другой, отжившей ситуации все это было.

P.S. А в день, когда в Москве стреляли из танков, я снимал в Конституционном Суде. Кто помнит, его тогдашний (а, впрочем, и нынешний тоже) глава Зорькин играл довольно заметную роль в тех событиях, ну, и одна из итоговых точек была, конечно же, рядом с ним. В какой-то момент в суд приехал Кирсан Илюмжинов – тоже заметная фигура тех дней, он пытался выступить в качестве примирителя, ходил в БД, встречался с Ельциным... Мы сделали с ним интервью. И пока оператор складывался (оператор был австралиец, к слову; собственных ресурсов для съемок не хватало, шустрили по иностранным корпунктам – наши связи, ваша техника, материалы общие), Илюмжинов посидел несколько секунд неподвижно, а потом говорит мне... Мне двадцать один год, я сопляк, я в общем-то подставка для микрофона. И Илюмжинов – накануне он был во всех новостях, а те новости нынешним, кстати, не чета; он говорил только что всей стране, как надо выходить из этого кризиса, у него были соображения...

И вот Илюмжинов, который в тот день, был везде в центре событий, спрашивает меня очень, очень тихим голосом:

– Ну, вы сами-то как думаете, чем все это кончится?..

Через полгода после этой съемки передо мной встала дилемма, заниматься ли дальше политической журналистикой. «Взгляд» закрылся, мы были в ожидании, причем довольно неясном, новых проектов, хотели работать самостоятельно... Но это уже отдельная история. Борясь с бездельем, я пришел в спортивную редакцию НТВ, и вот мне уже предложили вести «Футбольный Клуб».

В политике было интересно. Но я все никак не мог отделаться вот от этого ощущения, которое во мне ещё усиливало филологическое образование и любовь к Толстому. Ощущения какого-то обмана. Тебе кажется, что ты в центре событий. Мало того – твой рассказ о них весь построен на этой аксиоме – вот он, сейчас, тут центр событий. А в результате в роковые минуты люди, с которыми ты встречаешься, на самом деле просто люди. Которые на самом деле могут не больше тебя, и даже меньше, может быть.

Мы и тогда об этом почти всю ночь говорили. Сухой закон-то кончился. Водки было – залейся, но хотелось есть, а ларьки вокруг были позакрыты – боялись мародерства. В итоге у нас был батон вареной колбасы, из буфета нам как-то смогли достать сыра, ещё был некий чесночный соус, да вдобавок двое ребят, отправившихся искать открытый в ночи ларек, нашли один, с чипсами, да на обратном пути помогли разгрузиться хлебовозке у булочной. И у нас появился теплый хлеб.

Заснули по диванам. Утром - по домам. Ждать, чем дело кончится, и делать новую программу.