Арсен Долонц: о юниорах и текущем состоянии дел в теннисе
Коса Возняцки решила поговорить с бывшим исполнительным директором федерации тенниса Москвы, мужем Весны Долонц (Манасиевой) — Арсеном Долонц. Обсудили очень важные моменты, касающиеся совершенных ошибок, возможностей их избежать, и, вывели своеобразное пособие для родителей юных теннисистов.
До этого у меня были гости, которых я знал с телевизора — Наташа Вихлянцева и Екатерина Бычкова. С ними не было трудности с представлением. Но вас, Арсен, я не знаю, поэтому руководствуюсь принципом: «Никто не представит себя лучше, чем сам человек». Расскажите о себе.
— Теннис проходит через всю мою жизнь — то тонкой, то толстой красной линией.
Началось всё ещё в СССР, когда я был обычным зрителем и болельщиком. Тогда теннис не был в тренде и, как писала газета «Правда», считался «спортом бездельников и белобрючников». Интернета, конечно, не было, но в нашей семье рано появился видеомагнитофон — благодаря командировкам моей мамы в Великобританию. А дальше, как говорится, дело техники.
В те годы можно было обменять одну видеокассету с фильмами «Первая кровь» или «Рокки» — который, кстати, до сих пор в моём топе — на несколько кассет с теннисом. Особенно ценились записи великих матчей конца 80-х: финал Wimbledon 1988 — Эдберг против Беккера, полуфинал US Open 1989 — Лендл против Беккера, финал Roland Garros 1989 — Чанг против Эдберга. Я пересматривал их до дыр.
Потом случилось «Лебединое озеро» — ГКЧП, новая эпоха, к власти пришёл Ельцин, известный любитель тенниса. Партийная элита, кстати, давно симпатизировала теннису и втайне мечтала о победе советского спортсмена на Уимблдоне. Даже у Лаврентия Берии, по легенде, был свой тайный корт — и, что удивительно, он сохранился до сих пор на четвёртом этаже Театра Эстрады.
В 90-е теннис массово вошёл в жизнь страны — через телевидение и Kremlin Cup. Мне снова повезло: мама моего одноклассника работала на «Радио Ностальжи», спонсоре турнира, и он доставал мне билеты на места возле корта. На билете стояла цена — 500 долларов. Для 1994 года это была умопомрачительная сумма — больше средней месячной зарплаты.
Это всё ещё была тонкая красная линия.
Толстая началась в 2007 году, когда вице-мэр Москвы Евгений Алексеевич Пантелеев, к сожалению, недавно ушедший из жизни, — одновременно вице-президент Федерации тенниса России и президент Федерации тенниса Москвы — пригласил меня на должность исполнительного директора ФТМ. С этого момента линия начала стремительно утолщаться.
А дальше произошло ключевое событие — знакомство с Весной Манасиевой, молодой профессиональной теннисисткой, которая позже стала моей женой и известна сегодня как Весна Долонц. Так я окончательно и бесповоротно погрузился в профессиональный теннис — и как функционер, и как муж игрока тура.
Сегодня моя основная работа связана с промышленностью, а для души я помогаю Весне развивать её теннисную академию.
— Я давно наблюдаю за вашими сообщениями в чате Tennis Deti и просто в шоке от вашей базы. Вы обращаете внимание на такое количество деталей, что в голове не укладывается. Один из самых острых вопросов — ОФП. Складывается ощущение, что это проблема федерального масштаба. Многие тренеры до сих пор не понимают его значимости. Как вы считаете, почему так происходит?
— Давайте разберём это, как говорил Аристотель, через причину причин.
Первая проблема и большой миф — это фраза: «ОФП можно сделать потом». Многие тренеры говорят: «Ну вот с десяти лет начнём, с двенадцати». В нашем понимании — это поздно. ОФП начинается с первого дня, когда ребёнок пришёл на теннис. Просто оно разное: в стадии красного мяча — координация и базовые двигательные навыки, на оранжевом мяче — добавляется укрепление мышц и связок, на зеленом мяче — комплексная работа с силовыми, беговыми и прыжковыми программами. А у юниоров на жёлтом мяче — добавляется периодизация тренировок под турнирный график.
Если говорить об объёмах: в профессиональном туре ОФП занимает от 15 до 30% общего времени тренировок. Колеблется в зависимости от периодизации. В подготовительный период — это пять недель между итоговым турниром и Australian Open — доля ОФП очень высокая. Плюс ещё одно-два окна в сезоне: обычно между Уимблдоном и американской серией и, у некоторых, между американской и азиатской серией. В эти периоды — работа в зале, специальные упражнения, целый комплекс. И именно этим отличаются топовые игроки: они берут больше перерывов в соревновательном цикле ради физики. А поддерживающее ОФП, включая ЛФК, они делают в течение всего сезона.
Вторая проблема — в большинстве случаев ОФП идет в групповом формате и чаще всего нет индивидуализации под спортсмена, а это влечет за собой целый ворох проблем: в одной группе дети разные и кто-то быстро растет и у него есть боль в колене, а он со всеми прыгает. Другой момент, что у всех разный календарь соревнований и кому-то завтра ехать на турнир, а кому-то через 2 недели, а они по одной программе работают в группе.
Третья проблема — даже в Москве весьма ограниченный круг специалистов тренеров по ОФП, которые действительно могут дать хорошие результаты.
— А стандартная ошибка — ОФП ведёт бывший легкоатлет?
— Проблема не в том, что он легкоатлет, а в том, что он дает теннисисту легкоатлетическое ОФП, не адаптируя его под нужды тенниса. И тогда это бич. Теннисист после такого «ОФП» прекрасно бежит стометровку прямо. Но в теннисе нет длинных дистанций и практически нет прямых линий. В теннисе важны первые два-три, максимум пять шагов — ваша взрывная скорость, умение молниеносно покрывать корт, выходить из удара и менять направление. А я смотрю на таких детей после легкоатлетических занятий: красиво выносят бедро, ходят через барьеры, молодцы. А на корте — всё те же проблемы.
— Как найти золотую середину? Чтобы и не недогрузить, и не угробить?
— Чтобы не недогрузить необходимо знать и понимать какие объемы теннисных тренировок и ОФП необходимы для прогресса в каждом возрасте и отталкиваться от этого как от базы.
Чтобы не перегрузить и не угробить спортсмена необходимо очень внимательно отслеживать его состояние и работоспособность. Два раза в год надо проходить медицинское обследование.
Могу еще поделиться лайфхаком. В период интенсивных физических нагрузок, например в подготовительный сезон, можно каждое утро, сразу после пробуждения измерять пульс и вести дневник. Если вы видите значительное повышение пульса с утра, то необходимо корректировать нагрузки.
— А генетика в физическом развитии играет роль?
— Большую роль, но не решающую. Взрывная характеристика мышц во многом действительно определяется генетикой, как и рост и другие базовые показатели спортсмена. Но теннис тем и прекрасен, что в нем могут быть все. И низкие и высокие и более взрывные и менее взрывные. Это потому, что теннис очень сложен и разнообразен технически и тактически и игроки подстраивают свою игру под свое тело.
— Как огородить ребёнка от неправильных решений в теннисе? И где этому вообще учиться?
— Полностью огородить от ошибок невозможно. Можно лишь максимально снизить их вероятность. Здесь уместна цитата Морфеуса из «Матрицы»: «Знать путь и пройти его — не одно и то же». Свои шишки всё равно будут набиты.
Если говорить о теннисе высших достижений, важно понять главное: игроки не растут как одуванчики сами по себе. Недостаточно отдать ребёнка в группу — даже в академию с громким именем — и забыть. Роль родителей ключевая.
Я выделяю пять базовых зон ответственности родителей:
Первое — финансирование карьеры. Игрок начинает зарабатывать не раньше 15 лет. Он начинает играть ITFтурниры где можно частично за счет призовых окупить расходы на билеты и гостиницу. Но большие деньги приходят позже чаще с 19 лет, и только при условии топ-200 ATP или WTA. До этого семья должна чётко понимать: сколько стоит каждый год карьеры, откуда брать деньги, как долго семья готова инвестировать.
Второе — план Б. Вероятность попасть в топ-100 — менее одного процента. Что делаем, если становитсяпонятно, что ребёнок не тянет на про-уровень? Ответ должен быть готов заранее — это защищает от тяжёлых разочарований и конфликтов внутри семьи.
Третье — умение сформировать правильную команду вокруг спортсмена. Большинство родителей не знают критериев оценки ни теннисного тренера, ни тренера по ОФП. Нужно хотя бы на базовом уровне понимать: есть ли прогресс, адекватны ли нагрузки, соответствует ли работа возрасту.
Четвёртое — календарь, периодизация, нагрузки. В теннисе очень легко «пережечь» ребёнка — физически или психологически. Родители должны адекватно относится к результатам своего ребенка. И не пытаться объять необъятное, когда они требуют от ребенка быть лучшим во всем: в учебе, теннисе, в музыке и еще в каких-нибудь кружках. Отдых и восстановление критически важны для прогресса в теннисе.
Пятое — сопутствующие области: здоровье, нутрициология, подбор ракеток и струн, спортивная психология, баланс школы и спорта. Родители должны очень внимательно отслеживать физическое и психологическое состояние спортсмена. Все детали имеют значение.
И самое важное: задача родителей — не стать экспертами во всём, а собрать вокруг ребёнка правильную команду экспертов и уметь её контролировать, не забывая о том, что ключевой фактор — сам игрок, его желание, работоспособность, устойчивость психики.
— А где учиться всему этому? Существуют ли книги, курсы?
— К сожалению, в мире не существует университета и даже полноценных курсов, где выдают диплом по специальности «делатель победителей Больших Шлемов». Я не назову ни одной книги, где целостно и честно описана вся траектория — от первых шагов ребёнка до уровня профессионального тура.
Да, есть методические материалы ITF по системе Tennis10s, есть рекомендации ФТР. Но это чтение прежде всего для опытных тренеров. Вся мировая методология строится вокруг двух принципов: массовое вовлечение через Play & Stay и безопасность — нагрузки по нижней границе, чтобы никому не навредить. Ловушка в том, что,если следовать этим рекомендациям буквально, можно легко недогрузить перспективного ребёнка.
Мой практический совет — вместо поиска «волшебной книги» найти опытного наставника, который соответствует трём критериям: реальный опыт и как игрока, и как тренера с результатами; личная заинтересованность в успехе вашего ребёнка, а не просто продажа часов; и готовность объяснять, просвещать родителей, а не держать их в информационной зависимости.
— Насколько критичны ошибки на раннем этапе? Могут ли они поставить крест на карьере?
— Очень критичны. Я бы сказал жёстче: они не просто могут — они чаще всего и ставят крест на карьере.
По моим наблюдениям, в российском детско-юношеском теннисе есть типовые системные ошибки, которые можно исправить в 11–12 лет, но в 14 и старше становится все сложнее.
Первая зона — недостаточное или неправильное ОФП. У огромного количества детей слабая база ног, плохая координация, нет взрывной силы, нет выносливости. Ребёнок может какое-то время «выезжать» на таланте, но при росте скоростей просто перестаёт успевать к мячу. И важно: неправильное ОФП иногда хуже, чем его отсутствие — игрок может быть перегружен и у него могут возникнуть хронические травмы.
Вторая зона — технические недоработки. К 14 годам они уже глубоко зацементированы. По хваткам: на форхенде — перекос в крайности, на подаче — вместо континентальной держат восточную или что-то среднее между. Из базовых вариантов подачи большинство детей в лучшем случае владеют резаной, плоскую с пронацией хорошо подают единицы и киком (крученой подачей)владеет небольшое количество игроков. Плохой приём, слабая работа ног, игра руками без включения корпуса, отсутствие тактического мышления — это встречается часто.
Отдельная боль — игра по нисходящему мячу. В более старшем возрасте таким игрокам сложно выигрывать у атакующих игроков, которые с возрастом стали стабильнее. Важно не путать игру по восходящему мячу с ударами с полулета. Игра по восходящему мячу это атака с контролем, удары с полулета – это вынужденная ситуация, где игрок теряет инициативу.
Третья зона — перекос в сторону групповых тренировок. Группа — вспомогательный инструмент. Когда она становится основой подготовки, потолок игрока почти всегда ограничивается: нет индивидуализации, невозможно точно дозировать нагрузку.
Ранняя стадия в теннисе — это фундамент. Ранние ошибки — не мелочь, а стратегический факторпонижения потолка в карьере. И чем раньше семья начинает их видеть и корректировать, тем выше шансы, что ребёнок не упрётся в потолок в 13–15 лет.
— Вы наверняка видели многих игроков и изнутри, и снаружи. Кто, на ваш взгляд, был недооценён — имел все шансы на большую карьеру, но что-то пошло не так?
— Таких примеров немало. Один из ярких для меня — ВераЛапко. Весна играла с ней на нашем чемпионате Москвы, который тогда уже был ITF-турниром с призовым фондом. Весна вышла с ожиданием игры как с крутым юниором (она была 1я в мире до 18 лет), а вышла с матча, с трудом обыграв Веру, с фразой – «скоро она будет в топ 100!».
Прогноз начал выполняться: она быстро вошла в сотнюблагодаря своей мощной и атакующей игре. Однако, к сожалению, что-то пошло не так и Вера достаточно быстро завершила карьеру, судя по всему из-за травм. Я думаю, что ее карьера могла быть более длительной и яркой.
— А кто, на ваш взгляд, был переоценён медиа?
— Эжени Бушар. Ничего личного против неё как игрока — хороший уровень топ-50, вопросов нет. Но объём внимания был просто неадекватным. Неважно что происходило в туре на неделе – она была на первых страницах. Это медийная ставка, не спортивная.
Ещё один пример — Мишель Ларшер де Брито из Португалии. Журналисты по пятам, куча интервью, реклама, её называли чуть ли не новой Жюстин. Да она была в сотне на небольшой срок, но прочили ей топ 10 на постоянной основе.
Из современных — сильно переоценили Эмму Радукану. Потрясающий успех на US Open, спору нет. Но потом столько внимания, сколько на моей памяти не получал ни один игрок после первой победы на Большом Шлеме. Даже вокруг Шараповой не было такого медийного шума. На мой взгляд она сама стала жертвой этого хайпа.
— А кто добился успеха вопреки всем ожиданиям?
— Здесь, наверное, первый пример — Онс Жабер. Достаточно долгое время она даже не входила в 100 лучших игроков. Приятная, неплохая теннисистка. Потом она поднялась до игрока топ 100 и стабильно там закрепилась на 5 лет. Казалось это ее супер потолок. И вдруг — топ-5, финал Уимблдона, вторая ракетка мира. Это пример того, как очень долгий и очень упорный труд в конце концов может дать потрясающий результат. Этот пример должен вдохновлять всех трудоголиков.
Ещё одна история — австрийская теннисистка Ивон Мейзбургер. Почти всю карьеру играла на 100–150-м месте, в основном в квалификациях Больших Шлемов. И вдруг говорит Весне: «Всё, я играю последний сезон, устала, надоело». Спал груз моральной ответственности — и она в этот последний сезон залетела в топ-40. И она продлила карьеру еще на один сезон, который провела весьма успешно. А этот пример показывает нам, как важно умет расслабиться и получать удовольствие от игры.
— А из мужчин кто не реализовал потенциал?
— Шаповалов и Димитров. Оба — сумасшедшие таланты. Обоих, на мой взгляд, подвёл одноручный бэкхенд. Я считаю: в современном туре ему места нет. И Доминик Тим — это последний, с одноруким бэкхендом,выигравший Большой Шлем. Я готов заключить пари: больше этого не случится. Также мне кажется свой потенциал не до конца раскрыл Киргиос. Он мог бы выиграть Уимблдон.
— Что вы думаете о Мирре Андреевой?
Студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, просто красавица!
А если серьёзно — перед нами, безусловно, гений и вундеркинд. Быть в топ-10 WTA в её возрасте — это выдающийся результат. Меня, честно говоря, удивляет количество критики в её адрес со стороны болельщиков. Масштаб её таланта очевиден.
Но раз уж от меня ждут профессионального «повредничать», скажу не про критику, а про то, что потенциально может помочь ей выиграть турнир Большого Шлема — тем более она сама такую цель публично обозначила.
Глупо советовать игроку «не нервничать». Нервничают все — это часть спорта, это из серии «не думай о чёрной обезьяне». Но есть другой уровень — управление внешними проявлениями. Сейчас у Мирры эмоции очень читаемы: по лицу, по жестам, по языку тела. И, к сожалению, это даёт соперницам сигнал: «Я не в порядке — давите». На уровне топ-5 такие микросигналысчитываются мгновенно.
Мне кажется — не стоит гасить эмоции внутри. Лучше контролировать их внешнее проявление. Это чистая игровая маскировка.
Иногда у неё проскакивает специфический «накрученный» форхенд с высокой дугой. Сам по себе высокий спин — не проблема. Проблема в том, что мяч иногда получается коротким, теряется глубина, инициатива уходит — и дальше соперницы начинают её активно растаскивать по корту. Это не системная беда, но зона роста точно есть.
На уровне топ-тенниса подача и приём — это до 50% успеха розыгрыша. У Мирры подача рабочая, но не доминирующая: процент лёгких очков ниже, чем у топ-серверов тура, а на второй подаче ее соперницы часто входят в корт и сильно атакуют. Если она добавит углы первой подачи, вариативность второй с усилением скорости и вращения, а также агрессию на приёме — это может дать очень быстрый буст и более лёгкие победы в первых кругах на Шлемах.
Скажу аккуратно: это гипотеза, а не утверждение. Иногда визуально создаётся ощущение, что с Wilson Blade ей не всегда хватает запаса контроля в стрессовых розыгрышах — на коротких мячах, под плотным давлением, в быстрых разменах. Иногда кажется, что мяч «уплывает». Это не значит, что ракетка точно не подходит, но на уровне борьбы за Шлем тонкая настройка инвентаря иногда даёт неожиданный скачок.
Потолок у Мирры — чрезвычайно высокий. Уверен: в течение пары лет она закроет все нужные вопросы и стабильно начнет выходить в финальные стадии Больших Шлемов.
— Вы были исполнительным директором Федерации тенниса Москвы. Расскажите, чем занимались — вы знаете кухню изнутри.
— Занимался, по сути, всем ключевым операционным контуром.
За два года нам удалось сделать важную вещь — возродить Зимний и Летний чемпионаты Москвы, которые на тот момент требовали серьёзной перезагрузки. По этому направлению я плотно работал с ныне покойным Владимиром Наумовичем Камельзоном и его супругой Натальей — мы действовали как одна команда. В результате оба чемпионата получили международный статус, вошли под эгиду ITF, призовой фонд вырос сначала до 25 000 долларов, а затем до 75 000. Через эти турниры в разные годы проходили и побеждали Даниил Медведев, Екатерина Макарова, Екатерина Бычкова, Весна Долонц и ряд других игроков.
Моими ключевыми задачами были поиск и привлечение спонсоров, взаимодействие с Москомспортом, организационная сборка турниров.
Но главную стратегическую задачу тогда решить не смогли. Мы хотели построить полноценный теннисный центр в Москве и создать системную инфраструктуру поддержки игроков. К сожалению, этот проект реализовать не удалось — именно поэтому в 2013 году я покинул Федерацию и сосредоточился на проектах в промышленности. При этом из тенниса я никуда не ушёл: помогал Весне — сначала в карьере игрока, а затем в её тренерском пути и открытии академии.
— Как вы познакомились с Весной Долонц (в девичестве Манасиева)?
Как обычно — совершенно случайно.
Это было 1 декабря 2007 года, в мой день рождения. Я тогда совсем недавно стал исполнительным директором ФТМ. Член правления Юрий Нерсесович Айвазян — кстати, автор известной ещё с советских времён книги «Теннис после 30» — пригласил меня заехать к нему на корты, выпить по бокалу коньяка.
Мы посидели, пообщались. И вдруг он говорит:
«А знаешь, у меня тут тренируется одна интересная теннисистка. Весна зовут. Сербка! Хочешь посмотреть?»
Я отвечаю: «Конечно хочу».
Так мы и встретились — прямо на корте. А где ещё? Как говорится, всё случилось с первого взгляда. И да — коньяк тут ни при чём.
— А почему потом оказались именно в Голландии?
Весна — человек очень коммуникабельный и открытый. Это её качество всегда помогало в жизни. Она как-то играла клубные матчи во Франции и там познакомилась с Бруно Ванденбруком — он был менеджером клуба и членом Французской Федерации Тенниса, отвечал за развитие регионов.
Он посмотрел на её игру и говорит: «Слушай, ты стоишь в районе топ-200, но у тебя есть потенциал минимум для топ-100, а по-хорошему — топ-50. Тебе нужен хороший тренер». И спустя месяц позвонил: «Есть тренер — Мартин Бом. 10 000 евро в месяц». Он подготовил первую ракетку мира Томаса Энквиста — сколько ещё может стоить?
Бруно гениально договорился: связался со старейшим клубом Голландии — Лемониас в Гааге. Весна играет клубные матчи за клуб в голландском чемпионате, а они оплачивают ей гонорар тренера и предоставляют корты. Это один из лучших контрактов, которые я видел в жизни.
Она поехала к Мартину. Три недели — и он подправил подачу, форхенд, тактику. В итоге работал с ней несколько лет и ввел в топ-100 мирового рейтинга. Он изменил её мышление и заложил фундамент того тренера, которым она стала сегодня.
Голландия — очень дорогая страна. Поначалу не всё было гладко с деньгами. Пришлось перекантоваться в гараже. Потом Весну пристроили в семью одного из членов клуба. А когда дела хорошо пошли — мы уже снимали квартиру в Гааге.
Я всегда говорю: настоящего спортсмена ничто не останавливает. Если в нём есть этот огонь — он и в гараже переживёт. Если нет — создай лучшие условия, все равно выше определённого уровня не прыгнет.
— Вы работали в федерации, организовывали турниры — а потом вдруг оказались непосредственно в туре, рядом с женой-профессиональным игроком. Что поразило больше всего?
Первое и самое яркое — аура Большого Шлема. Когда ты видишь всех звёзд, которых раньше видел только по телевизору — Федерера, Шарапову, Серену Уильямс — на расстоянии вытянутой руки, ходишь с ними в один спортзал, сидишь в одной раздевалке. Ты видишь не только их игру — ты видишь их рутину. Что делает Джокович, как питаются, как разминаются, как тренируются.
У Шараповой, например, была такая особенность в Австралии: все ходили в спортзал, она никогда. Делала ОФП на подземном паркинге. Там есть такой паркинг, когда идёшь из Players Lounge на корты через подтрибунное помещение. Она туда и шла. В зал не любила ходить вообще. И вообще была очень отстранённым человеком — ни с кем не общалась, ни с кем не здоровалась. Даже в Players Lounge, где все так или иначе перекидывались словами, она проходила мимо всех не глядя. Серена, к примеру, очень общительный человек, несмотря на ее образ на корте.
— А что разочаровало или удивило неприятно?
Меня, честно говоря, ничего не разочаровало в самом туре. Я считаю, что теннисная жизнь — это прекрасно. Но я побывал не только на Больших Шлемах — и на Мастерсах, и на ITF-турнирах за 25 000 долларов. И вот тут — контраст. Когда ты с Большого Шлема едешь на какой-нибудь заштатный полтинник: другая гостиница, другой антураж, всё другое. Это немного холодный душ. Но любовь к теннису никуда не девается.
— Сильно ли вы влияли на принятие решений в карьере Весны? Оглядываясь назад — о чём жалеете и что бы сделали иначе?
Насчёт влияния — этот вопрос правильнее адресовать самой Весне.
Но я скажу о другом. Благодаря её карьере и людям, которых мы встретили, я изнутри познал теннис высших достижений. Мы прошли очень длинный путь вместе — почти двадцать лет. От жизни в гараже в Голландии — до центральных арен турниров Большого Шлема и побед над Марион Бартоли, Сабин Лисики, Анжелик Кербер, Симоной Халеп, Еленой Янкович, Доминикой Цибулковой.
Хочу назвать людей, без которых карьера Весны была бы невозможна. Юрий Нерсесович Айвазян, который давал ей корты столько, сколько нужно, причём бесплатно. Родители Весны, которые принесли в жертву всё ради её пути. Её тренеры в России — Михаил Морозов и Татьяна Соловьёва. Бруно Ванденбрук, организовавший переезд в Голландию в 20 лет. И, конечно, Мартин Бом — он не просто помог Весне войти в топ-100, он изменил её мышление и заложил фундамент того тренера, которым она стала сегодня. Со всеми этими людьми мы до сих пор поддерживаем тёплые отношения.
Теперь о сожалениях. Скажу прямо: имей мы наши сегодняшние знания семнадцать лет назад — Весна, на мой взгляд, стабильно играла бы в топ-50 мира.
Главная наша ошибка — мы слишком поздно распознали инфекционный мононуклеоз. Это случилось на пике карьеры, когда она уже стояла в топ-100. Вирус к тому моменту нанёс серьёзный ущерб организму.
До сих пор для меня загадка, как она тогда прошла первый круг Australian Open 2014 . Уже во втором круге против Серены Уильямс у неё кружилась голова, плыло в глазах — мы не понимали, что происходит. А нужно было сделать элементарное: анализ на вирус Эпштейн-Барр и УЗИ печени и селезёнки. В итоге нагрузки на фоне латентного вируса и увеличенных почти вдвое органов фактически разрушали организм. Очень похожая история была у Робина Содерлинга — он тоже закончил по этой причине.
Были и другие ошибки: лишняя гонка, завышенные нагрузки, слишком плотный турнирный календарь. Но именно история с мононуклеозом стала ключевым уроком. Опыт — вещь дорогая. Мы свою цену за него заплатили.
— Весна начала выступать за Сербию. Как вообще работает процедура смены спортивного гражданства?
Здесь у Весны случай особый — она не проходила через процедуру натурализации. У неё с рождения два гражданства: сербское и российское. Она вообще родилась ещё в СССР. Поэтому её случай нельзя ставитькак пример смены спортивного гражданства — не было ни получения паспорта во взрослом возрасте, ни отказа от российского гражданства.
Технически всё было очень просто: написать заявление в WTA о смене спортивного гражданства, приложить скан сербского паспорта — и в течение месяца это оформляется, потому что WTA делает запрос в ITF. А ITF проверяет только одно: был ли ты заигран за сборную той страны, которую покидаешь. В теннисе очень строгое правило — если хоть раз сыграл на Олимпиаде или за сборную, обратного пути нет. Весна за сборную России не играла никогда, поэтому переход был практически автоматическим.
Она изначально выступала за Россию просто потому, что так получилось — родилась в Москве, жила в Москве и играла РТТ. Когда встал вопрос как заявляться на международные юниорские турниры родители заявляли по российскому паспорту. Могли и по сербскому — для них разницы не было. Весна считает себя полноценным гражданином и там, и тут.
А сменила — потому что хотела сыграть на Кубке Федерации, теперь это Billie Jean King Cup. В России состав был полностью укомплектован звёздами, там было не пробиться. В Сербии — было место, и она осуществила свою мечту.
— Катя Бычкова говорила, что быть теннисисткой с семьёй — тяжело. А каково быть мужем теннисистки, которая постоянно путешествует по миру? Как помочь жене и при этом не потерять себя?
Главное — не себя не потерять... а жену не потерять.
Если серьёзно — разделю ответ на две части: как правильно поддерживать и как самому не раствориться в туре.
По первой части. В туре очень много стресса и одиночества. Игроку важно чувствовать тыл. Иногда одно спокойное «Я рядом, всё нормально» работает сильнее любой тактики. Важно помочь ей заранее думать о жизни после тенниса — пусть понимание «что дальше» появляется ещё во время карьеры. Это снимает огромный внутренний фон тревоги, который есть почти у всех игроков, но редко проговаривается вслух.
Золотое правило — не разбирать матч сразу после матча. Сразу после игры можно только поддержать, обнять, похвалить за борьбу. Эмоциональное окно после матча очень хрупкое.
Не играйте в тренера. В большинстве случаев вы — не тренер, и по сравнению с её опытом вы правда «не из той лиги». Если уж очень распирает, единственно рабочая формула:
«Ты отлично сыграла. Но мне показалось, что в том моменте можно было попробовать вот так. Как ты думаешь?»
И только так — через уважение и вопрос. Для неё вы в первую очередь муж, партнёр, друг — а не менеджер и не агент. Лучше ими и не становиться, если хотите сохранить отношения.
Говорите не только о теннисе. Проявляйте интерес к личности. И не будьте рядом 24/7 — игрокам периодически нужно побыть одним. Иногда лучшая поддержка — это вовремя отойти на шаг назад.
По второй части — как не потерять себя. Работайте отдельно от её карьеры — пусть её теннис остаётся для вас радостью, а не основной работой. Не нужно ездить на все турниры. Лучше обеспечить ей сильную команду и появляться точечно. Не надо быть хвостиком. У вас должна быть своя жизнь, свои проекты, свой круг общения.
И моя любимая рекомендация: не просите жену про игрока тренировать вас. Дайте ей отдохнуть от спорта. Не будьте жмотом — наймите тренера и удивите её результатом. Поверьте, это работает гораздо лучше.
Правильная формула простая: поддержка без удушающего контроля, вовлечённость без растворения в туре. Тогда и брак живёт, и карьера не страдает.
