Отчаяние в микст-зоне

Ждать игроков проигравшей команды в микст-зоне — занятие для мазохистов и бесчувственных профи. Воздух здесь густой, его можно резать на кубики, как холодец. Пахнет сыростью и безнадёгой. А ещё в этом пространстве я, с аккредитацией на шее, с резко усиливающимся синдромом «самозванца, которого наверняка разоблачат» [из текста песни «Люди» группы «Дайте танк»].

Мимо, сгорбившись и накинув капюшон так, что распознать удаётся по цвету торчащей чёлки и росту, проходит центральный защитник. Назовем его, скажем, Александр. У него вид человека, который только что случайно разбил семейную драгоценность. Фарфоровый сервиз, уцелевший во время ВОВ. И все стали свидетелями этого позора. 

Мои коллеги — стая голодных до эксклюзива орлов. Они уже слетаются, двигают ленточку-ограждение вплотную к пресс-воллу и расталкивают стажёров, случайно оказавшихся на удобном месте. Впереди всех — Серёга, мужик в кепке, который не верит в смертные грехи и священных коров. Для него священно только одно — «горячий» материал. Он уже задает вопрос, от которого у меня холодеет спина: «Александр, вы осознаете, что именно ваша ошибка стоила команде чемпионства?» 

Я замираю. Телефон в моих руках начинает танцевать чечётку. Мой подготовленный вопрос о карьерном пути от ЛФЛ до вышки за 2 года — рассыпается в прах, кажется неуместным и беспомощным лепетом. Он звучал бы сейчас как насмешка, как вопрос архитектору, у которого только что обрушился спроектированный им мост. 

Внутри меня начинается спор. Его ведут две мои субличности.

Первая - грубоватая сухая достигаторша с нотками сучести, даёт моральные пощечины:
— Ты что, сестра милосердия? Ты здесь не для того, чтобы ставить компрессы на душевные раны. Его боль — часть игры. Часть правды. Твоя сентиментальность — это профессиональное преступление. Смотри на Серёжу — вот он делает работу! Через час у него будет материал, который репостнут все крупные новостные издания и блогеры. А ты уйдёшь со вздохом «не сегодня», хотя чудом получила аккредитацию. Неужели все усилия и потраченные 6 часов времени — улетели безвозвратно и бессмысленно?

Вторую субличность, очевидно, я унаследовала от сестёр милосердия. Эта глубокоранимая, чувственная и слегка «материнская» часть вздыхает:
— Да брось. Это просто мальчик. Двадцать один года. Весь город на него смотрел, а он споткнулся. И вообще ему накануне девушка изменила. Поставь себя на его место. Хочешь ли ты, чтобы в твой самый жалкий момент тебя тыкали в лицо мобильным и спрашивали о степени твоей вины? 

Саша что-то бормочет в ответ Серёге. Глаза его смотрят куда-то в пространство за моей спиной, будто там, в бетонной стене, есть потайная дверь в «Выручай-комнату» из Гарри Поттера. Его ответ — набор штампов: «команда старалась», «соперник оказался сильней», «будем работать над ошибками». Фразы — пустые, как гильзы после выстрела. Но Серый уже доволен. Он поймал свое: каменное лицо, скомканные слова, неточная формулировка, которую можно вывернуть наизнанку — это и есть «виральный контент». Из этого можно сваять громкий заголовок, а само содержание комментария уже станет вторичным. 

Последний футболист, запасной из дубля команды, так яростно разминавшийся все 90 минут, и так и не получивший даже одной игровой минуты, покинул микст-зону. Пора сворачиваться. Мы оказываемся в помещении прессы. Кофе здесь имеет вкус жженной бумаги и легкой всеобщей подозрительности. Серёгу окружила молодежь — восхищаются  удачным материалом, ведь он единственный, у кого вышло записать хоть что-то. Я молча убираю петлички в чехол и пытаюсь уместить всё необходимое в дамскую сумку. И как я все эти непригодившиеся вещи донесла до стадиона утром? Как и зачем…
_____________________________

Где проходит грань? Может, она в том, чтобы не радоваться чужому провалу, как своему успеху? Или в том, чтобы выжидать, как охотник, но не стрелять исподтишка? А может, я все усложняю, и прав Серёжа, а я просто трушу, угодничаю? Моя вежливость — это ведь часто маски «хорошей девочки». Страх вызвать гнев, быть неприятной и непринятой, увидеть в глазах человека боль, которую спровоцировала я сама.

И тут я вспоминаю одну вещь. Эти парни на поле — не фарфоровые куклы. Они — взрослые мужчины в очень жесткой конкурентной и краткосрочной профессии. Часть их контракта, не прописанная на бумаге, — это стоять вот здесь, в этом коридоре с отвратительным для фотоснимков светом, и пропускать удар за ударом. Мое избыточное сочувствие может быть для них даже оскорбительным — будто я считаю их настолько хрупкими, что с ними нужно сюсюкаться. 

Я не стану Серёгой. Моя природа не позволит. Но я, кажется, нашла для себя выход. Не золотую середину, а свой стиль.
______________________________

В следующий раз, после тяжелого матча, я подхожу к тому же центральному защитнику. Он смотрит на меня устало, ожидая удара. Фраза «я в прошлый раз всё сказал вашему коллеге, давайте кого-то другого спросите» не успевает слететь с его уст.
— Александр, тяжелая игра вышла, к сожалению, не удалось одержать победу, — говорю я, не глядя в заметки на телефоне. — Однако как вам удавалось предыдущие 3 тура сдерживать давление в гостях и набирать очки? Он на секунду замирает. Вопрос не про его ошибку. Вопрос про достижения. Он вздыхает, и в его глазах появляется искра профессионального размышления.
— Да, действительно, сегодня игра не пошла с самого начала, но наша беспроигрышная выездная серия… — начинает он.

Я не сделала «горячего» материала. Но я получила три минуты честного, не залитого адреналином провала, разговора о футболе и его пути. 

Так что, возможно, грань проходит не между вопросом и молчанием. А между вопросом-уколом и вопросом-мостиком. Моя этика — не в отказе от работы. Она в расставлении акцентов, подмечании «человеческого» и «околофутбольного». Не «почему каждый раз, когда вы в старте, команда проигрывает?», а «я видела в соц сетях, что вы подбираете плейлист для команды, как вы в столь короткий срок стали лидером раздевалки?». И часто, в самом конце, особенно если вижу в глазах абсолютное опустошение, я могу просто сказать: «Спасибо за интервью, сил вам и достичь всех поставленных целей». И это не слабость. Это осознанный выбор. Потому что правда бывает разной. И самая горькая из них часто звучит не в ответ на крик, а в тишине после вежливо заданного, но очень неудобного вопроса. А чтобы его услышать, нужно сначала дать человеку вспомнить, что он, в первую очередь, личность. А ещё — профессионал, но никак не просто жертва обстоятельств.